Утро началось, как любое другое, пока не подоспела новость.

Едва Лиат ее услышала в гудении общего зала – Мадж исчезла, поэт убит, – она бросилась к дворцу, забыв о собственной безопасности, если в этот миг где-то могло быть безопасно. Когда она перебежала по мосту над водой, бурой от опавшей листвы, в боках жутко кололо и в раненой руке с каждым ударом сердца вспыхивала боль.

Лиат не знала, что сказать, как передать Маати услышанное. Когда она открыла дверь, нужда отпала сама собой.

Изысканная мебель была отодвинута к стенам, ковры скатаны, так что середина комнаты осталась голой, словно поляна в лесу, пахло дождем и дымом. Маати, в кое-как подвязанном церемониальном платье, стоял на коленях посреди круга: лицо бледное, волосы всклокочены. Перед ним лежала раскрытая книга в кожаном переплете, написанная красивым почерком. Маати читал вслух. Тихий, гулкий речитатив отражался от стен, дробился и несся обратно к нему, сложный, как музыка. Лиат зачарованно смотрела, как Маати шевелит губами и раскачивается взад-вперед, творя странные жесты. Внезапно что-то похожее на ветер коснулось ее, не задев платья. В комнате чувствовалось еще чье-то присутствие, как в хайском дворце, только тысячекратно усиленное и бесконечно далекое от человеческого.

– Прекрати! – выкрикнула она, едва поняв, что происходит. – Прекрати!

Лиат бросилась вперед, преодолевая сопротивление невидимой силы. На нее дохнуло как из горнила, только не жаром, а чем-то другим. Маати как будто услышал ее краем уха. Он повернул голову, открыл глаза, и нить заклинания прервалась. Отголоски зазвучали вразнобой и начали гаснуть, словно аплодисменты, редеющие до жидких хлопков. И вот уже в комнате тихо и пусто, не считая их двоих.

– Это невозможно! – сказала Лиат. – Ты же сам говорил, это почти то же самое, что Хешай делал прежде. Сам говорил, что ничего не получится. Твои слова, Маати!

– Я должен попробовать. – Это прозвучало так естественно, что Лиат не нашлась что возразить.

Она просто села перед Маати, поджав ноги. Юноша моргал, как в полусне.

– Должен попробовать… Если не медлить, то… Если попытаться сейчас, вдруг Бессемянного еще можно вернуть… Я перехвачу его, пока Хешаев труд не совсем…

Прозвучавшее имя поэта вывело Лиат из оцепенения. Подсказало ей, о чем говорить.

Лиат взяла Маати за руки. Он слегка скривился, как от боли, и она чуть разжала пальцы, но не отпустила его.

– Хешай умер, Маати. Его больше нет. И сколько бы ни прошло – час, день или год, – живее он не станет. А Бессемянный… его тоже нет. Их обоих нет.

Маати покачал головой.

– Не верю, – сказал он. – Я понимаю Хешая лучше, чем кто-либо. Я знаю Бессемянного. Еще недавно они были здесь. Времени у меня мало, но если удастся…

– Уже поздно, Маати. Слишком поздно, и делать это – все равно что кинуться в реку. Ты умрешь. Ты сам мне так сказал. Сам. Когда поэту не удается воплотить андата, он погибает. А это… – она кивнула на открытую книгу, написанную умершим, – это тебе не поможет. Ты сам так сказал.

– Теперь все изменилось, – произнес он.

– Каким образом?

– Таким, что я должен попробовать. Я поэт, любимая. Вот кто я такой. И ты не хуже меня знаешь, что замены Бессемянному нет.

– Нет так нет.

– Значит, Сарайкет…

– Сарайкет – всего лишь город, Маати. Дороги, дома, люди, склады, статуи. Он тебя не знает. Он тебя не любит. А я люблю. Прошу, не делай этого!

Маати мягко, осторожно высвободил руки. Когда он улыбнулся, в его лице было столько же нежности, сколько печали.

– Тебе пора, – сказал он. – А мне необходимо закончить начатое. Если выйдет, как я хочу, мы скоро встретимся.

Лиат встала. Комната расплывалась в пелене слез. Лиат бросило в жар, но не от грусти, а от негодования, подогреваемого болью.

– Ладно, губи себя, если хочешь! – выпалила она. – Давай, погибни сейчас, и, может, тебя даже назовут героем. Но мне будет виднее!

Скрепя сердце она развернулась и вышла. На ступеньках остановилась. Солнце холодно сияло в голых ветвях. Она зажмурилась, готовясь вот-вот услышать мрачный, неестественный речитатив. Вороны прыгали с ветки на ветку и вдруг как по сигналу снялись и полетели на юг. Лиат простояла почти пол-ладони, чувствуя, как холод давит на нее со всех сторон.

Она гадала, сколько еще сможет ждать. Спрашивала себя, где сейчас Итани и знает ли он, что случилось. Простит ли когда-нибудь ее за любовь к другому. Лиат до боли закусила щеку.

Сзади скрипнула дверь. Вышел Маати, запихивая книгу в рукав. Выглядел он подавленно.

– Что ж, – произнес он, подходя к Лиат, – придется мне вернуться к даю-кво и сказать, что я не оправдал надежд.

Она шагнула вплотную к нему, прильнула к плечу головой – теплое. А может, она слишком долго простояла на холоде. На мгновение Лиат вспомнила объятия Итани и запах его кожи.

– Спасибо, – сказала она.

Со дня смерти поэта минуло три недели. Дольше город не мог затаивать дыхание. Напряжение еще оставалось, как и страх и неуверенность. Амат видела их на лицах и в позах прохожих, слышала в громком деланом смехе, в ругани пьяниц на улицах Веселого квартала. Однако первое потрясение сходило на нет. Время, застывшее из-за внезапной утраты андата, снова двинулось вперед, и это выманило Амат из убежища – дома утех – в город. Ее город.

В седине зимнего тумана улицы походили на воспоминания. Вот из мглы выплывает знакомый фонтан, обретает форму и плотность. Резные фигуры корабля и рыбы, орла и лучника отливают каменным глянцем, а стоит удалиться – блекнут, сереют и наконец смешиваются с темнотой и обращаются в ничто. Амат задержалась у прилавка на набережной, купила кулек жареного миндаля, покрытого бурым сахаром. Женщина, которой она отдала полосу меди, приняла позу благодарности. Амат пошла к кромке воды, разглядывая прячущиеся под парапетом волны, вдыхая привычную смесь запахов соли и пряностей, курений и отбросов. Она резко подула на сласти, чтобы остудить их, как когда-то в детстве, и приготовилась к последней встрече. Опустошив кулек, смяла его и бросила в море.

Дом Вилсинов одним из первых показал своей бурной деятельностью, что сулит новое будущее. Еще не дойдя до имения, Амат встретила несколько повозок, мчащих в противоположную сторону. Склады стремительно опустошались, товары отправляли в Гальт или Западные земли. Людские очереди, стекающиеся к знакомому подворью, напоминали дорожки муравьев вокруг куска сахара. Амат задержалась перед Древом гальтов, презрительно оглядела его и… нашла забавным, чем удивила саму себя. Видимо, ей тоже было очень нелегко задерживать дыхание целых три недели.

– Амат-тя?

Она обернулась. Во дворе стоял Эпани, тщедушный домоправитель Вилсина, который стал старшим распорядителем после нее.

Он сложил руки в позе приветствия, хотя на лице застыла неловкость. Амат ответила сообразно, только более изящно и вежливо.

– Передай, что я хочу с ним поговорить, хорошо?

– Он не… То есть…

– Эпани-тя, скажи ему, что я здесь и хочу с ним поговорить. Я не спалю дом в твое отсутствие.

Видимо, укол подействовал, и Эпани ушел в темные недра дома. Амат подошла к фонтану, чтобы слушать журчание воды, точно голос старого друга. Кто-то, вдруг заметила она, собрал со дна все медные полоски, брошенные на счастье. Дом Вилсинов ничего не оставляет позади.

Эпани вернулся и молча провел ее знакомыми коридорами в комнаты для личных встреч. Там было все так же темно, если не считать света от крошечного окошка и теплого оранжевого пламени лампы. За столом сидел Марчат Вилсин. Его лицо, подсвеченное с разных сторон, как будто принадлежало двум людям. Амат сложила позу приветствия и благодарности. Марчат неловко, почти неуверенно ответил простой позой радушия.

– Не думал, что увижу тебя снова, – промолвил он осторожно.

– Однако я здесь. Вижу, слухи верны: Дом Вилсинов и впрямь подался в бега. А как же репутация? Могут подумать, что ты струхнул, Марчат-тя.

– Так и есть, – спокойно ответил Вилсин, точно они обсуждали цены на краску. – В Сарайкете теперь слишком опасно вести дела. Дядя зовет меня домой. Должно быть, на него снизошло прозрение и он испугался. То, что к весне мы вывезти не сможем, распродаем себе в убыток. Дому потребуются годы, чтобы оправиться. И конечно, я отплываю на последнем корабле. Ты пришла сказать, что готова выступить перед хаем?

Амат приняла позу, требующую пояснения, более небрежную, чем надо бы. Она подразумевала иронию, и Марчат, судя по робкой усмешке, догадался об этом.

– Мое положение несколько пошатнулось с тех пор, как жертва, которой предстояло тронуть сердца утхайема, убила поэта и уничтожила город. Во мне начали сомневаться.

– Так это все-таки она?

– Наверняка не знаю. Похоже на то.

– Я бы посочувствовал, но…

Амат не считала лет, потраченных с Вилсином за разговорами, будь то утренние встречи в бане или беседы во время прогулок. Она их ощущала всем телом, как старую привычку. Амат села, тяжело вздохнула и покачала головой.

– Я сделала что могла, – произнесла она. – А теперь… кто мне поверит? И что это изменит?

– Кто-нибудь, может, и поверит. Из других хаев.

– Если бы ты так думал, твои молодцы меня бы уже удавили.

Вилсин помрачнел. В уголках его глаз спряталась не то боль, не то печаль.

– Мне это было бы неприятно.

Прозвучало очень правдиво, но Амат рассмеялась. А может, как раз поэтому рассмеялась.

– Лиат Чокави еще у тебя? – спросил Марчат и тут же изобразил позу благих намерений. – Просто здесь ее старые вещи – целый ларь. Ну и еще пара мелочей там завалялась. Извинением это не назовешь, и все же…

– К сожалению, нет, – ответила Амат. – Хотя я предлагала ей место. Боги свидетели, мне бы пригодилась помощь знающего человека. Она ушла с учеником поэта. Похоже, они друзья сердца.

Марчат хмыкнул.

– Тоже мне парочка! – промолвил он с удивительно мягкой иронией.

– Вели Эпани подать нам чая, – предложила Амат. – Хоть будет польза. А потом поговорим о делах.

Марчат сделал, как она просила, и вскоре Амат уже держала в руках прелестную чашечку и дула на горячий чай. Марчат налил и себе, но пить не стал. Он сложил руки и оперся на них подбородком. Амат чувствовала, что он замолчал не нарочно, просто не знает, что сказать. Получается, первый ход за ней.

– Мне кое-что от тебя нужно, – сказала она.

– Сделаю, что смогу, – отозвался он.

– Нантаньские склады. Я хочу арендовать их у Дома Вилсинов.

Марчат откинулся назад и склонил голову набок, словно пес, услышавший новый звук. Потом принял позу вопроса. Амат пригубила чая, но тот был еще слишком горяч, и она поставила чашку на стол.

– Поскольку андат нас покинул, я собираюсь вложить средства в Дом чесальщиков. Мне удалось разыскать десятерых человек, которые прочесывали хлопок при прошлом андате. Они хотят быть десятниками. Первые договоры всегда идут сложно. Есть люди, которые желают вложить свои средства, при условии, что я найду помещение. Кроме того, их беспокоит, что я плохо рассталась с предыдущим работодателем. Если сдашь мне склады, я разом решу оба вопроса.

– Но Амат…

– Я проиграла, – сказала она. – И ты это знаешь. Я делала все, что могла, но события повернулись против меня. Теперь остается либо упорствовать с обвинением, убеждать тех, кого могу убедить ценой последнего доверия к себе, либо затеять новое дело. Основать законное предприятие, сплотить город, помочь ему залатать раны, насколько это возможно. Помирить тех, кто считает себя соперниками. Однако на два фронта меня не хватит. Нельзя, чтобы обо мне отзывались как о старухе, которая шарахается от теней, пока я буду уговаривать ткачей и канатчиков, извечных врагов, пожать друг другу руки.

Марчат Вилсин поднял брови. Амат видела, как он на нее смотрит: словно вина и ужас, угрозы и предательство на миг забылись и они снова вступили в игру под названием «купи-продай», где им не было равных. У Амат сжалось сердце, но она это утаила, как Вилсин таил от нее свои чувства. В лампе затрещало пламя, так что вздрогнул абажур, и снова загорелось ровным светом.

– Ничего не выйдет, – произнес наконец Вилсин. – Им дороже предрассудки и старинные союзники. Они найдут способ куснуть друг друга исподтишка, даже пожимая руки. Хочешь, чтобы они мирно трудились на благо города? В Западных землях или в Гальте это еще прошло бы, но здесь… Твоя затея обречена.

– Я не из тех, кто сдается без боя, – ответила Амат.

– Просто помни, что я тебя предупредил. А сколько ты предлагаешь за склады?

– Шестьдесят полос серебра в год и пять сотых прибыли.

– Ты ведь понимаешь, что это мало до неприличия.

– Не забывай: мне еще придется утаивать планы гальтского Совета касательно устранения андата. Поэтому цена уже справедливая, но надо же соблюсти видимость сделки, ты так не считаешь?

Марчат задумался. Едва заметный изгиб губ – намек на улыбку, подсказал ей то, что она хотела знать.

– И ты впрямь решила сделать на этом прибыль? Вычесывать семена из хлопка – работа не из приятных.

– У меня всегда найдутся женщины, желающие уйти с еще более мерзкой работы, – сказала Амат. – Думаю, мы с тобой сможем помочь друг другу.

– А если я соглашусь, – продолжил Марчат, неожиданно смягчившись, – будет ли это значить, что ты меня простила?

– По-моему, прощения изжили себя, – ответила она. – Мы заложники собственного долга. Вот и все.

– Ладно, бывают ответы и хуже. Что ж, по рукам. Эпани составит договоры. Отнести их в твое гнездо разврата?

– Да, – ответила Амат. – Было бы замечательно. Спасибо, Марчат-тя.

– Это наименьшее из того, что я мог сделать, – вздохнул он и допил остывающий чай. – И скорее всего, наибольшее. Мой дядя едва ли оценит этот жест. В Гальте дела ведут отнюдь не так тонко, как в городах Хайема.

– Потому что ваша культура только-только вылупилась, – заявила Амат. – Когда у вас за плечами будет тысяча лет Империи, вы будете глядеть на мир иначе.

Марчат кисло посмотрел на нее и налил себе еще чая. Амат подвинула к нему свою чашку, и он наклонился, чтобы ее наполнить. Носик чайника звякнул о тонкий фарфор.

– Будет война, – проговорила Амат после долгого молчания. – Между моим народом и твоим. Рано или поздно будет.

– Гальт – странное место. Я так долго там не был, что не знаю, впишусь ли теперь. Мы неплохо преуспели в войнах. За последнее поколение почти вдвое расширили пахотные земли. Веришь ли, у нас есть места, не уступающие городам Хайема. Только мы добиваемся этого самыми безжалостными и бесчеловечными методами. Тому, кто не бывал в Гальте, не понять. Там совсем иначе, чем здесь.

Амат приняла позу настойчивости, дожидаясь ответа на свои слова. Марчат долго, со свистом выдохнул:

– Да. Когда-нибудь будет война. Но не при нашей жизни.

Амат жестом поблагодарила его за эти слова. Марчат повертел в пальцах чашку.

– Амат, перед уходом… возьми письмо. Я написал его, когда думал, что ты вот-вот огласишь обвинение… Когда думал, что Гальт и меня ожидает расплата. Хочу, чтобы оно было у тебя.

У него, как у мальчишки, все отпечаталось на лице. Амат недоумевала, как он мог быть таким осторожным и хитрым в делах и таким неуклюжим в любви. «Если сейчас продолжит, – подумала она, – то потом предложит мне работу в Гальте».

И ей, несмотря ни на что, будет жаль отказаться.

– Пусть пока полежит у тебя, – сказала она. – Я заберу его в свое время.

– И когда же?

Амат ответила мягко, стараясь его не обидеть и в то же время выразить печаль. Уж очень много оба потеряли.

– Когда закончится война. Тогда и отдашь.

Ота спал и видел себя в людном месте – не то на углу улицы, не то в бане, не то на складе. Вокруг царило оживление, разговоры прохожих сливались в приятный гул. Вдруг он оторопел: в толпе ходил Хешай-кво и говорил как живой, но все же был мертвым. Во сне это не на шутку пугало.

Ота вскочил, хватая ртом воздух. Кругом было темно как в погребе. Только когда сердце немного успокоилось и прошла одышка, скрип корабельных досок и стук волн в борта напомнил, где он находится. Ота прижал ладони к глазам и подержал так, пока не замелькали круги. Внизу Мадж что-то пробормотала во сне.

Каютка была крошечной – высоты едва хватало для двух подвесных коек, даже не выпрямишься в полный рост, а разведя руки, коснешься противоположных стен. Жаровня отсутствовала, поэтому спать приходилось одетыми.

Ота осторожно спустился, чтобы не потревожить Мадж, и оставил этот гроб, вместилище кошмаров, ради луны и свежего ветра. На палубе увидел троих вахтенных матросов. Ота улыбнулся и, как ни тянуло уединиться, побрел к ним. Пара фраз, пущенная по кругу бутылка, сальная шутка – такой малостью покупалось расположение людей, которым он доверил судьбу. Много времени это не отняло, и он смог удалиться в тихий закуток у борта, чтобы смотреть на горизонт, где туман стирал черту между морем и небом.

Ота сидел, облокотившись на вытертый планшир, и ждал, когда сон выветрится из головы. Вот так каждую ночь.

В полсвечи вахта сменилась, и снова пришлось изображать дружелюбие. В первые ночи на палубе Ота ловил на себе любопытные или настороженные взгляды, но теперь люди к нему привыкли.

Мадж поднялась на палубу примерно в три четверти свечи, хотя ночью море зачастую творило со временем странности. Иногда Оте казалось, что он уже неделями смотрит на темные волны и дробящийся лунный свет.

Бледная кожа чуть сияла в холодных лучах. Мадж озирала бескрайние просторы вод с видом хозяйки. Вот она отыскала взглядом Оту, направилась к нему. Никто из моряков с ней не разговаривал, хотя по меньшей мере один владел ниппуанским. Мадж села на палубу, скрестив ноги. Ее глаза были почти бесцветными.

– Сны? – спросила она.

Ота ответил утвердительной позой.

– Если бы тут ручной станок, ты бы ткать, – сказала она. – Занять ум настоящим. Тебя ест прошлое.

– Справлюсь, – коротко ответил он.

– Ты грустный по дому. Я знаю. Я вижу.

– Наверное, – согласился Ота. – Я все размышляю, правильно ли мы поступили.

– Думай, нет?

Ота опустил взгляд на воду. Кто-то вырвался на поверхность и снова исчез в глубине. Он не успел разглядеть, что это за живность.

– Вряд ли. Наверное, мы сделали что могли. Но вот это дело… Правильно ли мы поступили?

– Убийство, – поправила Мадж. – Называть своим именем. Не «это дело». Когда прятать имена, давать им власть.

– Меня беспокоит, правильно ли мы сделали, что… убили его.

– А если вернуться назад, ты бы сделать по-другому?

– Нет, я поступил бы так же. Это тоже меня беспокоит.

– Ты слишком долго жить в городах, – заметила Мадж. – Тебе было лучше уехать.

Ота промолчал, хотя мог бы поспорить. Близится рассвет. Еще неделя, и они достигнут Квиана, самого южного из Восточных островов. Груз – тонкие ткани и канаты Сарайкета, пряности и кованые изделия прочих городов Хайема – поменяют на жемчуг и перламутр, шкуры экзотических островных животных и красочные птичьи перья. Спустя неделю-другую судно начнет принимать на борт рыбу и сушеные фрукты, бревна, соленую древесину и рабов. И лишь с первыми днями весны, оставив позади десять портов, они достигнут Ниппу.

Заработок за годы работы в порту, подарки и деньги, врученные ему Маати на поездку к даю-кво, – все, что у него было, Ота вложил в это плавание. Он гадал, что будет делать дальше, когда попадет на Ниппу, когда доставит Мадж ее родственникам. Когда она вернется домой ни с чем, если не считать ужасных воспоминаний. Без ребенка.

«Можно поработать на судах», – подумал Ота. Он уже был готов к простому грубому труду вроде сворачивания канатов или мытья палубы. Вернуться бы только в летние города…

Но в мире предостаточно открытых путей для того, у кого ничего не осталось. Верно говорит Мадж: его обступило прошлое, потому что он отринул настоящее.

– Ты думать о ней, – произнесла женщина.

– Что? А, о Лиат? Нет, не очень. Сейчас – нет.

– Ты оставить ее, твою любимую. Ты сердиться из-за нее и того мальчика.

Оту кольнула досада, но ответил он вполне спокойно:

– Они причинили мне боль, и все же я по ним скучаю. Хотя…

– Это должно освободить тебя, – закончила за него Мадж. – Для меня тоже так. С ребенком. Я боялась, когда первый раз поехала в город. Думать, никогда не подойду, никогда не приживусь. Никогда не стану хорошая мать без моей итиру, которая рассказать, как растила меня маленькую. Боялась много. И что? Ничего. Потерять все – не самое плохое, что есть.

– Это значит начать все заново, с чистого листа, – понял Ота.

– Точно так, – согласилась Мадж и добавила чуть погодя: – Начать заново и сделать лучше.

Они сидели и молча смотрели, как невидимое солнце озаряет края моря и неба. Едва над водой взошел рассветный пламень, молочно-белая кружевная дымка сгорела, и вот уже вся команда высыпала на палубу поднимать паруса. Зазвучали песни, окрики, топот босых ног.

Ота поднялся, разминая затекшую спину, Мадж тоже встала и отряхнулась. Пока снаружи закипала работа, Ота спустился вслед за Мадж в каюту, где надеялся усыпить совесть и отдохнуть еще ладонь-другую. Его думы, однако, были по-прежнему обращены к неизвестности, что ждала впереди, и покинутому им Сарайкету – городу, еще не осознавшему своего падения.