– Вас это беспокоит, бабушка? – спросила Митат по пути.

Она говорила тихо, чтобы никто больше не слышал, даже наемники, которые шли по двое впереди и сзади.

– Объяснись, а то я сейчас вспомню дюжину поводов для беспокойства, – сказала Амат.

– Выступление против Вилсина.

– Конечно. Но тут уже ничего не поделаешь.

– Просто… Дом Вилсинов был к вам добр столько лет… Как вторая семья, правда? Порвать с ним сейчас…

Амат прищурилась. Митат вспыхнула и приняла позу извинения. Амат сделала вид, что не заметила.

– Речь, похоже, не обо мне?

– Не совсем, – ответила Митат.

С моря подул зябкий ветер, а солнце, клонящееся к закату, только удлинило тени и окрасило все оранжевым. Флаги над домом охраны затрепетали, зашуршали, как чей-то голос из-за стены. Стражники открыли дверь, кивнули караульным внутри и пригласили Амат с помощницей, подругой и первой настоящей союзницей во всем этом неприятном деле, войти.

– Если думаешь об уходе – вместе с твоим другом, – у меня две просьбы. Во-первых, дождемся слушания. Во-вторых, дай мне предложить мои условия. Если не договоримся, отпущу тебя с благословением.

– Моя кабала была довольно суровой, так что…

– Ой, не будь дурочкой! – перебила Амат. – Ты ведь заключала договор с Ови Ниитом? А между моими условиями и его – большая разница.

Митат улыбнулась – немного печально, как показалось Амат, – и жестом дала согласие. В караульном помещении Амат заплатила за охрану, подписала и заверила документы, взяла копию для отчетности. На следующий лунный цикл она и ее подопечные получили все привилегии честных обитателей Веселого квартала. Она отправилась обратно со своими пятью попутчиками, но все такая же одинокая.

У лотка старого лавочника ее пленил запах чесночных колбасок. Как же хотелось остановиться, отослать прочь охрану и устроиться где-нибудь вместе с Митат, поболтать по душам, как подруги! Амат выяснила бы, за какую цену та согласилась бы остаться, и заплатила бы не торгуясь. Но стражники не давали им ни сбавить шаг, ни поговорить наедине. Да и Митат не согласилась бы. Амат сама понимала, как это неразумно: Марчат Вилсин наверняка сейчас бьется в отчаянии, а его, как оказалось, нельзя недооценивать. Опасно было даже выходить из заведения. И все же хоть сколько-нибудь простая жизнь звала, манила, соблазняла…

Амат шаг за шагом двигалась вперед. Придет время и для покоя, говорила она себе. Потом, когда раскроется гальтский заговор и расследование переложат на кого-то другого. Когда смерть ребенка будет отомщена, ее город избавится от угрозы, а душа – от мук совести. Когда Амат снова станет собой, если от прошлой ее еще что-то осталось, – или создаст себя заново.

У парадного входа в заведение дожидался гонец – совсем молоденький, не старше Лиат, но в одежде цветов правящего Дома. Послание от хая Сарайкета, поняла Амат. У нее замерло сердце.

– Ты ищешь Амат Кяан? – спросила она.

Юноша с близко посаженными глазами и тонким носом принял уважительно-утвердительную позу. Позу придворного.

– Ты ее разыскал.

Гонец вынул из рукава письмо с хайской печатью. Амат вскрыла его тут же, на улице. Почерк был прекрасным, как и во всех посланиях из дворца, и так изобиловал вензелями, что буквы узнавались с трудом. Впрочем, Амат уже приноровилась его разбирать. Она вздохнула и приняла позу благодарности.

– Я все поняла, – сказала она. – Ответа от меня не будет.

– Что случилось? – спросила Митат, войдя вместе с остальными. – Дурные вести?

– Нет, – пояснила Амат. – Обычная проволочка. Хай отложил слушание на четыре дня. Другая сторона желает подготовить ответ.

– Вилсин?

– Полагаю, да. На самом деле это и нам на руку. Теперь у нас больше времени на подготовку.

Амат остановилась посреди передней комнаты, похлопала сложенным письмом по краю игрального стола. В глубине гостевой половины, где клиенты выбирали себе женщин, раздался девичий смех. Странный звук, подумала Амат. Ей сейчас всякое проявление радости казалось странным. Будь она Марчатом Вилсином, можно было бы сыграть в последнюю игру: бросить дротик в небо и понадеяться на чудо.

– Приведи ко мне Ториша-тя, – сказала она. – Я хочу еще раз обсудить нашу безопасность. Кстати, друг Лиат, Итани, не объявлялся?

– Пока нет, – ответил стражник у главных ворот. – А второй был. Уже ушел.

– Если кто-нибудь из них придет, отсылайте ко мне.

Она прошла в заднюю половину, Митат – за ней.

– Скорее всего, эта задержка – формальность, но, если Марчат хочет ею воспользоваться, я должна быть готова.

Они пришли в общий зал, заполненный нарядными женщинами и мальчиками, которые следили за игрой и наливали гостям вино, а еще запахом свежего хлеба и жареной баранины, а еще людским гомоном. Митат встала у двери, скрестив руки. Амат приняла позу недоумения.

– Кому-то придется сообщить Мадж, – пояснила помощница.

Амат закрыла глаза. Конечно! Сообщить Мадж. Как будто мало других забот. Ну и ладно. Если перепалки не избежать, пусть она будет на ниппуанском. Амат дважды глубоко вздохнула и посмотрела на Митат. У той на лице появилась виноватая улыбка.

– А ведь я могла бы стать танцовщицей, – сказала Амат. – В детстве подавала большие надежды. Живи я сейчас танцами, не пришлось бы барахтаться в этом дерьме.

– Если хотите, я ей скажу, – предложила Митат.

Амат только улыбнулась и пошла к двери комнатушки Мадж, крепясь перед неизбежной грозой.

Ота Мати, шестой сын хая Мати, сидел на краю пристани и смотрел на море. В сумерках лишь половинка луны освещала его, приплясывая на верхушках волн. Набережная заканчивала дневные труды, начиналась ночь – пора развлечений. Ота не обращал внимания на суету, ел кусочки острой курятины с имбирем из бумажного кулька и не думал ни о чем.

Две медные полоски. Годы работы, годы попыток прижиться в этом городе, и вот с чем он остался: с двумя кусками меди. Хватит на пиалу вина, если не привередничать. Все остальное пропало: растрачено, выброшено, пущено по ветру.

Зато ему это не в новинку.

Внизу, под сваями, начинался прилив. До зари вода отступит.

Время пришло.

Ота прошел вдоль берега, бросил бумагу, пропитавшуюся куриным жиром и пряностями, в печь огнедержца; вспышка осветила на миг лица прохожих, гревшихся у огня. Склады стояли запертые и темные, широкая Нантань обезлюдела. У дверей чайной жалостливо пела нищенка над коробкой для денег, в которой лежало втрое больше того, что осталось у Оты. Он бросил ей полоску меди – на удачу.

В Веселом квартале начиналась самая обычная ночь. Все как всегда: флейты и барабаны, ароматы благовоний и каких-то иных дымов, меланхоличные взгляды продажных женщин с низких балконов и из оконных проемов. Только Ота как будто пришел сюда впервые, из другого края. «Еще не поздно повернуть назад», – говорил себе он. Даже сейчас можно отказаться и уйти, как он ушел из школы давным-давно. Уйти и назвать это силой воли или нравственной чистотой. Или безмятежностью камня. Всегда найдутся слова для оправдания, но сути они не изменят.

Проулок был там, где показал Бессемянный, – почти незаметный в тенях окружавших домов. Ота ненадолго задержался у поворота. Где-то в глубине горел фонарь, ничего, кроме себя, не освещая. Мимо проковылял борец с разбитой в кровь головой. Два ткача на другой стороне улицы засмеялись, показывая на него пальцами. Ота шагнул в темноту.

Под ногами хлюпали нечистоты, словно он шел по илистому мелководью. Фонарь с каждым шагом делался ярче, хотя дойти до него не пришлось: дверь, описанная андатом, обнаружилась раньше. Ота надавил на нее рукой. Доски были крепкими, замок – чугунным. Сквозь ставни пробивался свет. «Значит, внутри горит огонь, – подумал Ота. – Значит, поэт там, в своем тайном убежище, – скрывается от дворцовых красот и дома, доставшегося в придачу к ноше». Он осторожно подергал дверь, но та была заперта. Он поскребся, постучал, но никто не открыл. Можно взломать замок ножом, поднять щеколду – пьяный этого даже не заметит. Но на улицах еще слишком людно, а андат посоветовал прийти за полночь. А свеча еще не сгорела и на четверть.

– Хешай-кво! – Голос прозвучал гулко среди каменных стен. – Отоприте!

Довольно долго никто не отзывался, наконец щеколда тяжело звякнула, и дверь, скрипя, отворилась. На пороге возникла приземистая темная фигура Хешая-кво. Халат измятый, волосы всклокочены, широкий рот неодобрительно кривится.

– Ты что тут забыл?

– Надо поговорить, – сказал Ота.

– Нам не о чем разговаривать, – отрезал поэт и шагнул назад, толкая дверь. – Ступай прочь.

Ота навалился на дверь – сначала плечом, потом уперся спиной и ногами. Поэт изумленно охнул и упал навзничь.

В доме было тесно, грязно, убого. Деревянная раскладушка стояла почти вплотную к очагу, пол усеивали пустые бутылки. С просевших потолочных балок на стены сползали пятна плесени. Пахло болотной гнилью. Ота закрыл за собой дверь.

– Ч-чего тебе надо? – промямлил поэт, бледнея от страха.

– Поговорить, – повторил Ота. – Бессемянный сказал мне, где вы скрываетесь. Он послал меня вас убить.

– Убить? – переспросил поэт и вдруг хмыкнул. Его страх как будто улетучился. Казалось, Хешаю даже смешно. – Убить меня. Боги…

Качая головой, он протопал к раскладушке и уселся на нее так, что холст затрещал. Ота встал между очагом и дверью, чтобы остановить Хешая, если тот бросится бежать. Но Хешай не выказывал такого намерения.

– Стало быть, явился меня прикончить? Ну что ж, парень ты крепкий, а я старый, жирный и довольно пьяный, поэтому больших хлопот не доставлю.

– Бессемянный сказал, что вы были бы рады умереть, – произнес Ота. – Хотя, по мне, тут он хватил. В любом случае я ему не марионетка.

Поэт хмуро посмотрел на него, щуря красные глаза в ярком свете. Ота шагнул вперед, сел, поджав ноги, как в школе, и сотворил жест обращения к учителю.

– Вы ведь знаете, что происходит. Я про Амат Кяан и ее выступление перед хаем. Наверняка вы догадываетесь, что за этим последует.

Медленно, словно нехотя, Хешай принял утвердительную позу.

– Бессемянный надеется, что я убью вас и предотвращу этот кошмар. Я не убийца, – сказал Ота. – Только… цена, которую заплатят невинные… и Маати… слишком высока. Я не могу этого допустить.

– Понимаю, – произнес Хешай.

Он надолго замолк – только пламя потрескивало в тишине. Наконец поэт задумчиво потянулся вниз и поднял недопитую бутылку. Ота смотрел, как он пьет, слушал, как булькает в глотке. Вскоре раздалось:

– И как же ты намерен выйти из положения?

– Освободите андата, – сказал Ота. – Я пришел просить, чтобы вы дали Бессемянному волю.

– Вот так просто?

– Да.

– Не могу.

– А по-моему, можете.

– Я не сказал, что это невозможно. Боги, чего уж проще. Надо было бы только… – Хешай развел пальцы в жесте освобождения. – Однако мне это не под силу – вот что я хотел сказать. Сожалею, парень. Знаю, с твоей стороны все кажется простым, но это не так. Я поэт Сарайкета, а этого не отменишь, даже если очень устал. Даже если тебя разрывает изнутри. Даже если гибнут дети. Суди сам: если бы тебе пришлось выбирать – спасти город или подержать в руке горящую головню, ты бы потерпел. Конечно, если ты приличный человек.

– А каким человеком будете вы, если позволите хаю мстить невинным людям?

– Я буду поэтом, – ответил Хешай с печальной улыбкой. – Тебе, молодому, не понять. Я держал эту головню, когда тебя еще на свете не было. И бросить не могу – потому что не могу. Слишком крепко со всем этим повязан. Если остановлюсь хоть на миг, то сделаюсь никем и ничем.

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– Да. Да, я вижу, что тебе так кажется, но твое мнение здесь ничего не решает. Хотя ты это предвидел, так?

Оте и прежде было тягостно, а теперь будто камень в желудок упал. Он принял позу подтверждения. Поэт наклонился вперед и накрыл его руку своей широкой лапищей.

– Ты ведь знал, что я не соглашусь, – сказал он.

– Я надеялся…

– Но должен был попробовать, – одобрительно закончил Хешай. – Это говорит в твою пользу. Ты должен был попробовать. Не вини себя. Я не нашел в себе сил это прекратить – после стольких-то лет самого живого участия. Выпьешь?

Ота принял бутылку, глотнул и отдал. Вино оказалось крепким, с примесью чего-то, что оставляло травяной привкус в гортани. В животе разлилось тепло. Хешай, видя его удивление, рассмеялся:

– Забыл предупредить. Вино непростое – к телячьим потрохам его не подают, но мне нравится. Оно меня усыпляет. А почему – прости за нескромный вопрос – наш общий знакомый решил, что ты пойдешь ради него на убийство?

Слово за слово Ота рассказал ему свою историю – свою тайну и Вилсинову. Рассказал, кто сбросил на Лиат черепицу и почему Маати обречен на страдания. Хешай внимательно слушал, время от времени кивая и задавая вопросы. Когда всплыла тайна происхождения Оты, поэт округлил глаза, но никак не прокомментировал. Он дважды протягивал бутылку, и Ота пил. Удивительно было облекать все в слова, слышать из собственных уст еще только наполовину обдуманные мысли, историю своей судьбы, чужих судеб, рассказ о справедливости и предательстве, о верности и переменах, которые море творит с человеком. Вино, страх, боль и тяжесть в груди Оты превратили старого поэта в его поверенного, в исповедника, в друга – пусть на один миг.

Ночная свеча прогорела почти до половины, когда Ота подытожил признание – свои мысли и промахи, тайны и неудачи. Об одном он пока не был готов упомянуть – о корабле, где на последнее серебро заказал два места, чтобы отплыть на юг перед рассветом. О суденышке с запада, решившемся на зимний торговый рейс в край, где море не покрывается льдом. О корабле для убийцы в бегах и его подручного.

– Тяжело, – вымолвил поэт. – Тяжело. Маати славный мальчуган. Несмотря на все. Просто еще молодой.

– Прошу вас, Хешай-кво, – сказал Ота. – Остановите это.

– Я не властен. И даже если я позволю чудовищу ускользнуть, твоя знакомая владелица дома утех наверняка потрясет всех своим расследованием. Следующий андат, которого пришлет дай-кво, может оказаться не лучше. Или наш хай попросит помощи у других правителей, чтобы выступить от имени всех летних городов. Если убить меня, Маати спасется и твоя тайна останется при тебе, но Лиат… гальты…

– Я думал об этом.

– В любом случае я уже стар для таких игр. Менять имена, меняться самому, примерять судьбы, как халаты, – занятие молодых. На моем возу слишком много прожитых лет, а с таким грузом сильно заносит на поворотах. Кстати, как бы ты это проделал?

– Что проделал?

– Убил меня.

– Бессемянный советовал прийти перед рассветом, – сказал Ота. – Сказал, если взять шнур и затянуть туго на шее, вы не вскрикнете.

Хешай хмыкнул, на этот раз мрачно. Допил вино, оставив в горлышке гущу из черных листьев, потом пошарил под койкой, извлек новую бутыль, сорвал и бросил в огонь пробку.

– Он слишком хорошего мнения обо мне, – произнес поэт. – Учитывая, сколько я выпиваю, уже к трем четвертям свечи меня можно будет кантовать, как ящик камней.

Ота нахмурился, и в тот же миг его будто холодной водой обдало – он понял весь смысл услышанного. И так ужаснулся, что свело внутренности. Но ни слова не проронил. Поэт смотрел в огонь. Гаснущее пламя бросало отсветы на его печальные крупные черты. Оте вдруг захотелось обнять его или встряхнуть, но этот соблазн тотчас оставил его, как волна, что, нахлынув, убегает обратно.

Когда старый поэт поднял глаза, Ота увидел в них отражение собственной тьмы.

– Я всегда делал так, как мне велели, мой мальчик. А в награду получал совсем не то, чего ждал. Ты не убийца. Я поэт. Чтобы всех спасти, одному из нас надо измениться.

– Мне пора, – сказал Ота, поднимаясь на ноги.

Хешай-кво принял позу прощания, по-родственному теплую.

Ота ответил тем же. По щекам поэта и по его собственным текли слезы.

– Вам лучше закрыть за мной, – сказал Ота.

– Потом, – ответил Хешай. – Если вспомню.

Смрадный, стылый воздух переулка словно пробудил ото сна или вывел из полудремы. В небе сквозь клочья облаков, прозрачные, как вуаль, сиял полумесяц. Ота шел с поднятой головой, но не мог сдержать слез, как ни стыдился. Сейчас он станет убийцей. Глядя на себя со стороны, он видел тоску и дегтярно-черный ужас, который разнился со страхом лишь отсутствием сомнений. Как его братья смогут, когда придет пора, восстать друг против друга, хладнокровно, в трезвом рассудке поднять руку на человека?

Дом утех сиял в ночи, подобно другим заведениям этого рода. Звучали музыка, женский смех и проклятия игроков за столами. Богатства города перетекали из одних рук в другие, обращаясь в деньги и удовольствия. Ота знал: так будет не всегда. Он стоял посреди улицы и впитывал запахи, звуки, золотой свет окон и пестрый – вывесок, радость и печаль Веселого квартала. Завтра город изменится.

Стражник у двери узнал его.

– Бабушка хотела тебя видеть.

Ота словно со стороны смотрел, как его руки складываются в ответный жест, а губы – в обычную приятную улыбку.

– Где ее найти?

– На втором этаже, она с девчонкой Вилсина.

Ота поблагодарил и вошел. Общий зал не пустовал: несколько женщин ели и разговаривали за столами, а в нише полуголая черноволосая девушка, обернув вокруг груди полоску полупрозрачного шелка, стояла с видом торговки, придающей товарный вид треске. Ота окинул взглядом грубо сколоченную широкую лестницу, что вела к покоям Амат Кяан, к Лиат. На втором этаже было заперто. Он отвернулся и поскребся в дверь другой комнаты, за которой при нем скрылась Мадж в ту ночь, когда они разговаривали.

Дверь приоткрылась, в проеме возникло лицо островитянки. Ее щеки были румяными, глаза лихорадочно блестели. Ота придвинулся к ней:

– Прошу, нам надо поговорить!

Мадж подозрительно прищурилась, но через миг отступила; Ота вошел в комнату и закрыл дверь. Мадж стояла, выпятив грудь и вздернув подбородок, словно ребенок перед дракой. Единственная лампа на столе освещала ее кровать, ручной ткацкий станок и кипу платья в ожидании стирки. В углу валялась опрокинутая винная пиала. Мадж была пьяна. Ота быстро это понял и счел, что так даже лучше.

– Мадж-тя, – сказал он, – прости, но мне нужна твоя помощь. А я смогу удружить тебе.

– Я здесь жить, – ответила она. – А не работать. Я не из таких девиц. Уходи.

– Нет-нет, – поправился Ота, – я пришел не за этим. Мадж, я могу сделать так, что твоя месть совершится нынче же ночью. Человек, который повелевает андатом. Тот, который отнял твое дитя. Я могу отвести тебя к нему.

Мадж нахмурилась и медленно покачала головой, не сводя глаз с Оты. Он тихо и быстро, в самых простых словах и немногих позах объяснил, что гальты служили орудием Бессемянному, что Хешай им управляет и что он, Ота, может отвести ее к поэту, если выйти без промедления. Она как будто оттаяла, смотрела теперь с некоторой надеждой.

– Но потом, – добавил он, – мы поплывем к тебе домой. Так надо. Корабль выйдет на рассвете.

– Я спросить бабушка. – Мадж направилась к двери.

Ота преградил ей путь:

– Нет! Ей нельзя об этом знать. Она хочет наказать гальтов, а не поэта. Если расскажешь, тебе придется пойти с ней. Придется выступать перед хаем и ждать, что он решит. А я помогу тебе отомстить сегодня. Но для этого ты должна уйти от Амат, не встретиться с хаем. Таково мое условие.

– Думать, я дура? Почему я должна верить? Зачем тебе это?

– Ты не дура. И мне можно верить, потому что я могу исполнить твои желания: покончить с неизвестностью, отомстить и вернуться домой. Я делаю это для того, чтобы другие женщины не пострадали, как ты, и чтобы тварь, причинившая тебе зло, исчезла с лица земли.

«И чтобы спасти Маати и Лиат. И Хешая. И потому что это ужасно и вместе с тем правильно. И чтобы наконец увезти тебя отсюда».

Полные, бледные губы Мадж дрогнули в улыбке.

– Ты кто, – спросила она, – человек или дух?

Ота принял позу недоумения. Мадж протянула руку и коснулась его, словно хотела удостовериться в его телесности.

– Если ты человек, я уставать от обманов. Ты врать мне, и я убить тебя этими зубами. Если ты дух, может быть, тот, о ком я молить.

– Если ты молилась об этом, – сказал Ота, – значит я ответ на твои молитвы. Только собирайся побыстрее. Нам пора, и обратно мы не вернемся.

На миг она заколебалась, но вот в ее глазах вспыхнул гнев, который Ота видел раньше, – гнев пополам с отчаянием. Его-то он и ждал, на него и рассчитывал. Мадж оглядела свою комнатушку, подобрала что-то вроде недотканного полотенца и сплюнула на пол.

– Больше ничто здесь не хотеть, – произнесла Мадж. – Ты вести меня сейчас. Показывай. Если не так, как сказал, я убить тебя. Ты не верить?

– Нет, – ответил он. – Верю.

Отвлечь стражника оказалось нетрудно – надо было только отослать его наверх, якобы для разговора с Амат. Да и охрана предназначалась для защиты от внешних вторжений, а не для предотвращения побегов. За четыре-пять вздохов Ота вывел Мадж наружу. Еще дюжина – и они исчезли, скрылись в лабиринте улочек и подворотен Веселого квартала.

Мадж держалась как можно ближе к Оте. Когда они проходили под уличными фонарями или факелами, он мельком поглядывал на нее, ошалевшую от свободы и жаркого гнева.

Нужный им переулок был пуст. Ота толкнул дверь. Не заперта.

Маати шагнул за порог. Ноги у него гудели, голова – еще сильнее. В доме было тихо, темно и холодно. Лишь единственный огонек ночной свечи стоял, как часовой, внутри стеклянного колпака. Свеча прогорела больше чем наполовину, а значит, ночь больше чем наполовину изжита. Маати рухнул на диван с вышитым покрывалом и с головой укрылся тяжелой тканью. Он обошел все чайные, расспросил всех знакомых, но Ота-кво точно канул в туманы порта, превратился в воспоминание. Каждый шаг стал для Маати долгим странствием, каждая пядь лунной дуги вмещала целую жизнь. Свернувшись под покрывалом, Маати думал, что быстро заснет, но желтый свет отвлекал его, будил, едва он прощался с прошедшим днем. Маати завозился, и платье сбилось комом под ребрами. Казалось, прошло полночи, прежде чем он сдался и сел. Импровизированное одеяло свалилось на пол. Однако от ночной свечи еще осталось не меньше трех четвертей.

– Не спится – выпей вина, – раздался из тени на лестнице знакомый голос. – В продолжение традиции. Сколько ночей наш благородный поэт провел рядом с лужей собственной блевоты, воняющей перебродившим виноградом…

– Умолкни, – вяло отозвался Маати.

В нем не осталось сил, чтобы отбиваться от навязчивого внимания андата.

Мало-помалу из темноты показались совершенные руки и лицо. Одет андат был в платье, белое, как его кожа. Траурное одеяние. Бессемянный, как обычно, уселся на второй ступеньке, вытянул ноги и с улыбкой посмотрел на Маати – всегда ироничный, лукавый, лживый и печальный. Впрочем, что-то в нем чувствовалось необычное, какая-то скрытая сила, которую Маати не мог постичь.

– Я лишь хотел сказать, что тяжелую ночь можно сократить, если хочешь. И если не боишься последствий.

– Оставь меня в покое, – буркнул Маати. – Не хочу с тобой разговаривать.

– А если я скажу, что заходил твой дружок из порта?

У Маати перехватило дух, а сердце будто зажило собственной жизнью. Он принял позу вопроса.

– Обманул! – со смехом произнес Бессемянный. – Я просто проверял твои условия. Либо ты не хотел разговаривать совсем, либо были какие-то оговорки. Все чисто теоретически.

Маати покраснел от стыда и злости, схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в Бессемянного. Оказалось, вышитой бисером подушкой. Она легко отскочила от коленей андата. Бессемянный принял позу раскаяния и вернул подушку на место.

– Я не хотел тебя обидеть, мой мальчик. Просто у тебя такой вид, словно кто-то украл твоего щенка, вот я и решил развеселить. Теперь вижу, что зря. Прости.

– А где Хешай?

Андат замолчал, глядя в сторону, словно мог видеть сквозь стены и деревья и найти поэта, где бы он ни был. Его губы чуть изогнулись в улыбке.

– Далеко. В своем пыточном ящике. Как всегда, я полагаю.

– Здесь его нет.

– Нет, – бесхитростно отозвался андат.

– Мне нужно с ним поговорить.

Бессемянный уселся рядом с Маати на кровать и начал отстраненно его разглядывать. Траурное платье андата было не новым, хотя его очень давно не надевали. Покрой был простым, а ткань – грубой, не смягченной многочисленными стирками. Судя по тому, как висело, платье предназначалось кому-то покрупнее андата. Хешаю оно было бы как раз впору. Бессемянный, должно быть, проследил за взглядом Маати; он осмотрел себя и будто впервые заметил, что на нем надето.

– Он заказал его по случаю смерти матери, – пояснил андат. – Когда еще учился у дая-кво. Новость до него дошла уже после похорон. А выбрасывать не стал, чтобы не пришлось покупать новое, когда кто-нибудь еще умрет.

– Ты-то с какой стати его надел?

Бессемянный пожал плечами и развел руками, обозначая все и ничего разом:

– Из уважения к мертвым. Зачем же еще?

– Все бы тебе издеваться, – сказал Маати. От усталости у него еле язык ворочался, но спать хотелось не сильнее, чем по возвращении. Его словно лихорадило. – Ничего святого.

– Неправда, – возразил андат. – Пусть для меня это игра, но я отношусь к ней серьезно.

– О боги! Неужели Хешай-кво тебя специально так создал, чтобы ты постоянно нес околесицу? С тобой говорить что с дымом.

– Я могу отвечать прямо, если тебе так хочется. Спрашивай, о чем пожелаешь.

– Мне не о чем тебя спрашивать, а тебе нечему меня учить, – Маати встал. – Я иду спать. Все равно завтра хуже стать не может.

– Возможность – штука пространная, мальчик мой. «Хуже стать не может» – слова зашоренного ума, – произнес Бессемянный за спиной, но Маати не обернулся.

В комнате юноши было холоднее, чем в гостиной. Он зажег огонь в жаровне, забрался под шерстяные одеяла, скинул туфли и попытался заснуть. В мозгу мелькали картины и ощущения минувшего дня: отчаяние Лиат и тепло ее прикосновений, последние слова Оты-кво и рвущаяся из них боль. Только бы разыскать его, поговорить еще раз…

В полудреме Маати начал вспоминать места, где побывал ночью, – вдруг что-то пропустил. Представляя себе ночные улочки Сарайкета, он понял, что движется по ним уже во сне: за переулком – переулок, за площадью – площадь, – пока не оказался в местах, какие существовали только в его разочарованном, отчаявшемся воображении. И все это время он понимал, что видит сон, но не спит.

Маати отпихнул одеяла, задыхаясь от невидимого гнета. Маленькая жаровня не грела, и вскоре холод привел его в сознание. Он лежал в темноте и плакал. Когда и это не принесло облегчения, он встал, переоделся в свежее и спустился в гостиную.

Андат разжег в очаге пламя. Над огнем висел медный котелок с вином, наполняя комнату густым ароматом. На коленях у Бессемянного лежала книга в коричневом переплете – книга, где говорилось о его собственном создании и ошибках создателя. Маати подошел к огню и стал греть ноги. Андат не оглянулся. Когда он заговорил, голос звучал устало:

– Спирт выветрился. Можно пить сколько влезет и не опьянеть.

– А в чем тогда смысл?

– В приятности. Хотя вкус будет крепковат. Я думал, ты спустишься раньше. Если долго кипятить, загустеет.

Маати повернулся к андату спиной, взял старый медный черпак и наполнил чашу. Когда он отхлебнул, вино оказалось горячим, терпким и действительно приятным.

– Хорошее, – произнес он.

Зашелестела бумага – Бессемянный за его спиной закрыл книгу. Повисло такое долгое молчание, что Маати невольно оглянулся. Бессемянный сидел неподвижно, как статуя. Дыхание не тревожило его одежд, лицо ничего не выражало. Потом грудь андата поднялась, вбирая воздух, и он произнес:

– А что бы ты сделал, если бы его нашел?

Маати поджал под себя ноги и подул на вино, а потом ответил:

– Попросил бы прощения.

– Считаешь, ты его заслужил?

– Не знаю. Наверное, нет. Я поступил плохо.

Бессемянный хмыкнул, подался вперед и переплел длинные изящные пальцы.

– Ну еще бы! – произнес он. – Разве просят прощения за что-нибудь хорошее? Но скажи-ка, раз уж мы затронули тему наказания и милосердия: зачем просить того, чего не заслужил?

– Ты говоришь, как Хешай-кво.

– Конечно, а ты уходишь от ответа. Если не нравится вопрос, попробую задать другой. Ты простишь меня? Я знаю, что поступил дурно. Так сделаешь ли ты для меня то, что хочешь получить от другого?

– А ты бы хотел?

– Да, – ответил андат на удивление жалобно; Маати никогда раньше не замечал в нем такого чувства. – Да, я хочу получить прощение.

Маати отпил вина, а после покачал головой:

– Чтобы ты опять принялся за свое? Будь у тебя возможность, ты бы предал все и вся, чтобы ранить Хешая-кво.

– Ты так думаешь?

– Да.

Бессемянный склонил голову, коснувшись волосами рук.

– Наверное, ты прав, – сказал он. – Хорошо, тогда такой вопрос. Ты простил бы Хешаю-кво его недостатки? Простил бы безалаберного учителя, поэта, который сотворил такое опасное и ущербное существо, как я? Верно, он неполноценен во всем, какое качество ни возьми. Разве он заслуживает милосердия?

– Может быть, – ответил Маати. – Он не хотел того, что случилось.

– А значит, раз я действовал преднамеренно, он виноват меньше?

– Да.

– Выходит, ты забыл, что́ мы друг для друга – я и он. Но довольно об этом. Если бы твой любезный грузчик – кстати, ты назвал его Ота-кво, надо быть осторожнее, – так вот, если бы твой Ота-кво сделал что-нибудь дурное, совершил или помог совершить преступление, ты спустил бы это ему с рук?

– Ты знаешь… Откуда?

– Я знаю уже много недель. Пусть это тебя не тревожит. Я никому не рассказывал. Отвечай на вопрос: ты бы упрекнул его в грехах так же, как упрекаешь меня?

– Нет, вряд ли. Кто тебе сказал, что Ота…

Бессемянный откинулся в кресле и принял победную позу.

– А какая между нами – грузчиком и андатом – разница, если ты отметаешь его грехи и не прощаешь моих?

Маати улыбнулся:

– Ты – не он.

– И его ты любишь, – добавил андат.

Маати ответил жестом утверждения.

– А любовь важнее справедливости, – закончил Бессемянный.

– Иногда – так.

Андат улыбнулся и кивнул.

– Какая жуткая мысль, – проговорил он. – Что любовь идет рука об руку с несправедливостью.

Маати пожал плечами. Андат снова взял коричневую книгу и принялся шуршать рукописными страницами, словно что-то искал. Маати зажмурился и вдохнул пары вина. Ему стало так спокойно, словно сон – настоящий сон – был уже недалеко. Он медленно покачивался в кресле, невольно попадая в ритм с сердцебиением. Но смутное ощущение тревоги разбудило его, и он, не открывая глаз, произнес:

– Не говори никому об Оте-кво. Если его семья узнает…

– Не узнает, – сказал андат. – По крайней мере, не от меня.

– Я тебе не верю.

– На этот раз можешь поверить. Хешай ведь старался быть хорошим учителем. Ты это знаешь? Несмотря на все те гадости, которые мы позволяли себе в нашей междоусобице, ты был принят в наш дом, и…

Андат вдруг осекся. Маати открыл глаза. Бессемянный не смотрел ни на него, ни в книгу. Его взгляд был устремлен на юг, как будто что-то по ту сторону стен, деревьев и расстояний приковало вдруг его. Маати невольно проследил за этим взглядом, но, кроме стен, ничего не увидел. Когда андат обернулся, его лицо светилось восторгом.

– Что случилось? – спросил Маати, леденея от дурного предчувствия.

– Ота-кво, – сказал Бессемянный. – Он тебя простил.

Горела единственная свеча, отмеряя ночные часы. На кушетке, где Ота его и оставил, спал поэт. Его лицо в тусклом свете казалось выцветшим. Он спал с разинутым ртом, дыша глубоко и ровно. Мадж опустилась рядом с ним на колени, всмотрелась. Ота закрыл дверь.

– Он это, – глухо сказала Мадж. – Тот, что поступай так со мной. С моим ребенком.

Ота вышел вперед, стараясь не греметь бутылками на полу и двигаться бесшумно, чтобы не разбудить спящего.

– Да, это он.

Мадж молча вытащила из рукава нож – кинжал с длинным, с ладонь, лезвием, но уже пальца. Ота тронул ее за руку и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Надо тихо.

– А как тогда?

Ота пошарил в рукаве и достал шнур. Он был совсем тонкий, сплетенный из бамбукового волокна, зато такой крепкий, что выдержал бы вес Оты и не лопнул. Концы шнура заканчивались деревянными ручками, чтобы он не вреза́лся в пальцы.

Оружие подлеца.

Ота смотрел на свои руки как на чужие. Тяжесть в животе разлилась, заполнила все тело, выплеснулась в мир и оторвала от всего сущего. Он был словно кукла, которую дергали за невидимые нити.

– Я держать его, – сказала Мадж. – Ты делай.

Ота посмотрел на спящего, не чувствуя ни ярости себе в помощь, ни ненависти в оправдание. На миг захотелось все бросить, разбудить поэта или позвать стражу. Было бы так просто, даже сейчас, повернуть назад.

Мадж как будто прочла его мысли. Ее неестественно-светлые глаза смотрели на него.

– Ты делай, – повторила она.

«Готов сам напороться на нож…»

– Ноги, – сказал Ота. – Я разберусь с руками, а ты держи ноги, чтобы не брыкался.

Мадж подобралась так близко к кушетке, что, казалось, была готова забраться на нее рядом с Хешаем, и занесла руки над бугром его коленей. Ота свернул из шнура петлю, нащупал выемки на рукоятках. Шагнул вперед. Звон опрокинутой бутылки громом разорвал тишину. Поэт покачнулся и сонно приподнялся на локте.

Руки Оты точно ждали этой команды. Он молниеносно набросил петлю и затянул. Тихая возня Мадж, налегшей поэту на ноги и давящей, тянущей его вниз, осталась где-то далеко. Поэт схватился за горло, пытаясь зацепить шнур, который почти исчез, врезавшись в кожу. У Оты плечи горели от напряжения, пальцы свело, но он продолжал изо всех сил тянуть. Лицо поэта побагровело, губы стали почти черными. Ота закрыл глаза, но хватки не умерил. Сопротивление поэта слабело, движения рук, тянущихся к удавке, превратились в мягкие шлепки младенца, а потом и вовсе утихли. В темноте сомкнутых век Ота продолжал тянуть, боясь, что, если остановится слишком рано, придется начинать все заново. Где-то зажурчало и запахло испражнениями. Спина Оты напряглась как тетива. Он сосчитал дюжину вздохов, потом еще полдюжины и открыл глаза.

Мадж стояла в изножье кровати. Ее платье было измято, на щеке расцветал кровоподтек, но в остальном она была безмятежна, как статуя. Ота отпустил шнур, еле расцепив пальцы. Он старался держать голову прямо, чтобы не видеть тела. Что угодно, только не это.

– Все кончено, – произнес он дрогнувшим голосом. – Нам пора.

Мадж что-то ответила, но не ему, а мертвецу, лежащему между ними. Ее речь была текучей, прекрасной и совершенно непонятной. Потом она повернулась и торжественно, почти царственно вышла из комнаты, оставляя Оту позади. Он замешкался в дверях: желание оглянуться боролось со страхом. Он не знал, ужасаться ли содеянному или вздыхать от облегчения. Ему не хотелось уходить, не простившись с Хешаем, – это было бы грубостью.

– Спасибо, Хешай-кво, – произнес он наконец и принял позу ученика, который обращается к уважаемому учителю.

Через несколько вздохов он опустил руки, вышел и закрыл за собой дверь.

Воздух в проулке был колким от холода и влажным в преддверии дождя. На какой-то краткий миг Оте почудилось, что он один, что Мадж его бросила, но, не успев испугаться, он нашел ее по звуку. Мадж рвало. Она стояла, согнувшись пополам над сточной канавой, плакала и сплевывала. Ота положил ей руку на плечо и гладил, мягко и ободряюще, пока ей не полегчало. Когда она встала, он кое-как оттер ее платье и вывел ее на улицу, а потом сопровождал к западу, до самого порта, и прочь из Сарайкета.

– О чем это ты? – спросил Маати. – Как Ота-кво…

И осекся, потому что в этот миг Бессемянный издал нечто похожее на вздох и исчез, оставив после себя лишь пустую одежду и запах дождя.