Тодд и Анжелика заерзали на своих местах. «Давай», — сказал Тодд.

«Я закрыл глаза и пробежал трассу вместе с другим лыжником, наклоняя голову и корпус с каждым поворотом», — сказал Карл, делая то же самое. «Мысленно я переключил время с швейцарским лыжником. Я точно знал, где я…

Нужно было быть на каждом промежуточном этапе, на каждом этапе трассы. Я был готов». Он сделал ещё один глоток пива.

«Неудивительно», — сказал Тодд. «Он закрыл глаза».

Карл проигнорировал его. «Я подошел ближе и осторожно шагнул в стартовый домик».

●

Карл откинулся на скамейке в парке, вспоминая, что промелькнуло у него в голове в тот самый момент, когда всё, что должно было быть, – это гонка. Он только что выиграл соревнования штата по лыжам в слаломе и гигантском слаломе, вернулся домой с медалями на шее и вытащил их, чтобы показать матери. Она лишь на секунду взглянула на медали, а затем сказала: «Ты опять пропустил ужин, Карл. Но я оставила тебе немного. Он в холодильнике. Придётся разогреть в микроволновке». Он подумывал выйти через парадную дверь навстречу зимнему холоду, но ему некуда было идти. Он пошёл в спальню и бросил лыжи на пол рядом с кроватью.

Сев на кровать, он посмотрел на себя в зеркало, и в обоих глазах навернулись слёзы. Именно тогда он понял, что может положиться только на одного человека. На себя. Едва признав его успех, она поняла, что больше не королева выпускного бала. Признать, что он чего-то достиг, каким-то образом принижал её, побеждал её собственное существование.

●

Он улыбнулся, вспомнив бар с Тоддом и Анжеликой.

«Карл, ты в порядке?» — спросила Анжелика.

Карл покачал головой. «На чём я остановился? А, да. Там был этот чиновник в толстом красном пуховике. Он провёл пальцем по дну планшета, поставил галочку напротив моего имени и улыбнулся. «Шварц. Вы немец или австриец?» — спросил он.

«Я задумался над этим вопросом. Он имел в виду сейчас или когда-то?

«Баварец», — сказал я. Он кивнул и сказал: «Удачи, Карл Шварц, баварец».

Я подошёл к следующему человеку, секундомеру, сидевшему за небольшим металлическим складным столиком. Это был пожилой мужчина в наушниках поверх чёрной шерстяной шапки, который разговаривал с другим мужчиной на финише. «Аллес клар», – сказал старик. Он кивнул в сторону подножия горы, и я воспринял это как знак двигаться к воротам. Обратный отсчёт прошёл как в тумане, как и первая часть трассы. Я знал, что быстр, быстрее, чем в первый забег, быстрее всех остальных в тот день. Но именно пиковая скорость на этой трассе окутала мой разум полной тьмой. Странно вспоминать об этом событии. Как я помнил подготовку к самой важной гонке в своей жизни и как я забыл о том, что произошло на самом деле, пока не просмотрел записи почти три месяца спустя. Разум способен понять только то, что нормально, земное. Всё остальное – отклонение от нормы». Карл почувствовал боль в правом колене, просто подумав об этом падении.

«Я знала, что всё будет плохо», — сказала она. «А как же Моне?»

«Что случилось потом?» — спросил Тодд. «Если ты не хочешь об этом говорить, ладно, обсудим французских импрессионистов».

Карл пожал плечами. «Неважно». Он на мгновение замялся и отпил. «Позже, увидев это, я вспомнил, как ледяной поворот выбил меня из-под ног. В воздухе висело это мгновение, которое, казалось, тянулось и тянулось, пока я впервые не ударился плечом и головой о твёрдые ледяные насыпи, сломав шлем и кости. Воцарилась тьма и раздался хлопающий звук, словно мой мозг подпрыгивал внутри черепа. Я не слышал, как треснул шлем, как шесты согнулись о рёбра. Затем тьма снова сменилась светом, и я представил, как ангелы медленно спускаются с небес на склон горы, поднимают меня из смятой кучи и поднимают мою душу из моих избитых останков».

«Будет ещё хуже?» — спросила Анжелика. «Ну ладно, Рениор?

Кто-нибудь за Рениора?

Карл продолжил: «Но хуже всего было, когда я перевернулся на правую ногу; она вонзилась в утрамбованный снег под неудобным углом и сломалась, как сухая ветка».

Анжелика вся съёжилась и затряслась, когда он это сказал. «Наверное, это было больно», — сказала она. «Ну ладно, чёрт возьми. А как насчёт Дега?»

«Боль была лишь мгновение», — сказал Карл. «Потом наступила темнота.

Тьма, которая, конечно же, никогда не кончится. Очнувшись в больнице Святого Петра в Инсбруке, я лежал практически в полной темноте. Я увидел несколько крошечных красных и зелёных огоньков сбоку и понял, что каким-то образом меня не удалось забрать. Не удалось осуществить мой сон.

«Это был ты?» — спросил Тодд. «Я помню, как снова и снова смотрел эту катастрофу по телевизору и думал, что бедняга, должно быть, погиб».

Анжелика потянулась через стол и взяла Карла за руку.

Карл начал снова. «Я снова задремал и проснулся лишь спустя какое-то время днём. Теперь всё было ярко. Белые кафельные полы, белые потолочные плитки, белые оштукатуренные стены и даже белые мраморные подоконники, которые, казалось, впитывали переливающийся свет со снега в горах к югу. Моя правая нога висела на каком-то странном приспособлении из блоков и тросов. Я потрогал голову. Она была забинтована. Я попытался сесть, но боль в груди заставила меня вернуться в исходное положение. Сломанные рёбра.

В течение следующих нескольких дней я мог только думать. Я задавался вопросом, приснилось ли мне, что когда-то я был великим лыжником, упал и чуть не попал в рай, или я схожу с ума и попал в какую-то злополучную автокатастрофу. На третий день меня перевели в палату по коридору, откуда, как обычно, открывался великолепный вид на горы на юго-западе. Но передо мной, словно надгробие для проезжающего мимо водителя после смерти близкого человека, возвышалась гора Аксамер-Лизум, которая раздробила мне ногу и вместе с ней разрушила мою надежду. Я не мог смотреть на неё. Пока нет. Поэтому я попросил медсестёр задернуть шторы до темноты, а потом они их откроют, и я буду смотреть на яркие звёзды, становясь таким же ночным, как, должно быть, Галилей. Я нашёл утешение в ночи.

Я поговорила с тренерами, и они заверили меня, что в следующем году у меня будет место в команде. Но, конечно, мне нужно было много работать, чтобы заслужить это место. Затем команда отправилась покорять новую гору, участвовать в ещё одной гонке на пути к Олимпиаде. Я знала, что они лгут. Я буду слишком стара для следующей Олимпиады.

Мой шанс упущен, и теперь у меня остались только шрамы в качестве воспоминаний».

●

Карл помнил, как думал там, попивая пиво с друзьями, о том, как его должны были хотя бы запомнить. Но его не запомнили. По какому-то странному взаимному соглашению Международного олимпийского комитета он оставался в госпитале Инсбрука в течение месяца, полностью оплачиваемого австрийским правительством. Сначала он протестовал, но потом понял, что его пребывание в Австрии, вдали от любых вопросов и утешений, было на самом деле удачей. Ему придётся справляться со всем, что попадается на пути, путём самоанализа, и это был необходимый ему контроль. Ошибки, пришедшие извне, были гораздо серьёзнее, чем внутренние. Но он был изолирован от всего и всех, кого знал.

●

Он посмотрел на двух своих молчаливых друзей и продолжил: «Там я и выучил немецкий», — сказал Карл. «В больнице. Мои медсёстры и врачи плохо говорили по-английски, поэтому мне пришлось учить немецкий. Позже мне сказали, что врачи боялись потерять меня, когда меня только привезли, поскольку моё давление было крайне низким, и что они будут держать меня там до полного выздоровления. Они не собирались привлекать международное внимание к своему прекрасному городу».

Карл вспомнил, как первый звонок от матери прозвучал почти через неделю после аварии. Она извинилась за столь долгое ожидание, дав понять, что не хотела его беспокоить и узнала о «падении» лишь несколько дней назад. Карл ответил, что всё в порядке, зная, что лжёт, и задаваясь вопросом, как бы он поступил, будь он родителем. Она дала номер его комнаты дяде Джеку, который, в свою очередь, звонил раз в неделю и прислал ему коробку с книгами. Романы поддерживали его на протяжении следующих нескольких недель. Он всегда был большим любителем чтения, прочитав большую часть классики ещё до того, как поступить в больницу.

колледже и продолжил обучение в течение двух лет в Университете Колорадо по специальности «Английский язык».

«Мой дядя Джек прислал мне большую подборку Хемингуэя, Фолкнера, Фицджеральда и Джойса. Я прочитал большинство книг хотя бы раз, но на этот раз я поглощал их с таким энтузиазмом, словно их смысл значил для меня больше всего на свете. Мне хотелось вернуться в Париж, сидеть на Елисейских Полях, пить пиво и обсуждать новые книги, мечтать о будущем, когда другие будут завидовать потерянному поколению. Именно тогда я впервые набросал несколько заметок с идеями для рассказов и романа. Я представлял, как буду жить в безвестности, работая на какой-нибудь бессмысленной работе ради пропитания и выкраивая время для настоящей страсти».

«Что ж, эта мечта, черт возьми, сбылась», — со смехом сказал Тодд.

«Наверное, да». Карл посмотрел на Анжелику, которая всё ещё держала его за руку. «Именно там, в тёмной комнате, где горел лишь тусклый свет, я начал понимать Кафку. Возможно, я не познал отчаяния, пока не достиг сырого дна бочки или не почувствовал подстерегающую меня боль смерти. Я тоже стал Грегором Замзой. И я тоже переосмыслил, кем я был на самом деле или кем мне суждено быть». Карл допил пиво и заказал каждому по ещё.

Он вспомнил, как смотрел Олимпиаду из своей больничной палаты в Инсбруке. Одна из медсестёр привезла к нему в палату старый телевизор, и он смотрел трансляции из Австрии и Германии. О нём, по сути, никто и не говорил. Один из спортивных комментаторов упомянул его однажды, но это было больше похоже на насмешку над неудачей. Изоляция стала ещё сильнее. Когда он наконец смог ходить на костылях, у него появилось немного больше внутренней силы, больше уверенности, чтобы иногда смотреть в окно и объективно прощать гору.

Когда пиво прибыло к их столику, Анжелика произнесла тост: «За мечтателей». Они чокнулись. «Итак, Карл, как ты оказался в Мюнхене?» — спросила она.

Карл на секунду задумался. «Вскоре после выписки из больницы я решил вернуться домой долгим путём. Я всё ещё хромал.

Как сумасшедший. Один из моих тренеров прислал мне билет на самолёт из Инсбрука в Дулут с пересадками во Франкфурте, Нью-Йорке и Миннеаполисе. Я обменял его на прямой перелёт из Франкфурта в Миннеаполис, и ещё осталось двести долларов.

«Я сел на дневной поезд из Инсбрука в Мюнхен, остановился на пару ночей в необычном гостевом доме, пил пиво, пока не закрылись бары, и еще пару ночей гулял по городским улицам, словно молодой, отчаянный акваланг.

«Вот тогда я и влюбился в Мюнхен», — сказал Карл. «Это большой город, но с первого взгляда этого не скажешь. Автобаны широкими кольцами огибают его, словно какая-то магнитная сила не пускает их в старый город. Мне это нравилось». Карл сделал ещё один глоток пива. «Я думал, что здесь только те, кто действительно хотел или должен был здесь быть. Все остальные придурки просто проезжали мимо».

«Я смотрел на себя в витринах магазинов возле Мариенплац и видел человека, который потерялся, но которого можно найти. Понимаете, о чём я?»

Они оба кивнули.

«Человек, избитый и подавленный, но с проблеском надежды в уголках моей улыбки. Я разучился улыбаться. За эти несколько дней я забыл и английский, а в джинсах и шерстяном пальто я словно стал обычным немцем из какой-нибудь баварской деревушки. Я чувствовал себя как дома». Карл отпил ещё пива.

Он продолжил: «Когда у меня почти закончились деньги, я поехал с водителем грузовика до Гейдельберга. День я провёл в университете, а ночь — на скамейке с видом на Неккар, под ярким лунным светом, освещавшим реку. Утром у меня как раз хватило денег на билет на поезд до Франкфурта.

«Время от больницы до аэропорта, казалось, тянулось бесконечно.

Не знаю, понимаете ли вы, о чём я. Но это был важный поворотный момент в моей жизни. Бывало ли у вас такое, что короткий промежуток времени точно определял, куда вы хотите идти, чем хотите заниматься в жизни?

Тодд кивнул. Карл уже слышал историю о том, как он попал в Германию после ссоры с тётями.

Анжелика опустила глаза. Она знала, что родители всё ещё вмешиваются в её дела, и ей это совсем не нравилось.

Карл начал снова. «Я много где побывал с лыжной командой, но эти места были лишь фоном, долинами, пейзажами, которых я никогда по-настоящему не видел. И теперь я впервые смог увидеть текучее движение своего прошлого.

Жизнь за пределами мечты, которая пролетела за считанные минуты. Я чувствовал, как бьётся моё сердце, как щёлкает мой разум, и снова ощущал, что жизнь имеет смысл.

●

Откинувшись на скамейке в парке, Карл натянул фетровую шляпу пониже на глаза, словно собираясь задремать, а затем скрестил руки и ноги. Большая бурая белка подбежала к нему в поисках подаяния, и, не найдя ничего, что он мог бы ей дать, поспешила к двум старикам.

Он не мог не думать о той части истории, которую не рассказал своим друзьям.

Когда он вернулся домой, мать и отец не стали спрашивать, почему он так долго не возвращался. Они предположили, что он улетел в свою квартиру в Колорадо, которую делил с двумя другими членами лыжной команды. Но после Олимпиады Карл позвонил соседям по комнате и попросил их отправить его вещи старому другу в родной город. На самом деле, он провёл с родителями только ту первую ночь в Миннесоте.

Карл смотрел в сторону парка, размышляя, не станет ли он, как его дядя, потерянной душой, обречённой на самоубийство. Он читал о печальной и одинокой жизни большинства писателей. Неужели одиночество обязательно должно привести к саморазрушению?

Он встал и пошел обратно в свою квартиру в состоянии растерянности, словно зомби, которому некого убивать.

Внутри своей квартиры он рухнул на диван. Он снял фетровую шляпу, засунул в неё руку и принялся рассматривать коричневый фетр, словно тот обладал какими-то волшебными свойствами. Он вспомнил время, прошедшее с тех пор, как Анжелика купила его ему на чешском блошином рынке. Как улучшилось его писательское мастерство. Как возросла его продуктивность до такой степени, которую он и представить себе не мог. Неужели это был тот безжизненный кусок фетра, кожи и нейлоновой ленты? Неужели это действительно фетровая шляпа Франца Кафки? Имело ли это значение? Важно было то, во что он верил. И он уже знал, как Анжелика относится к фетровой шляпе. Она верила в судьбу и другие тайны жизни.