За островом волна стала легче, и корабль пошел спокойнее. Это было отлично, потому что облегчало работу машинной команде. Правда, появился крен, градусов семь под ветер, но появился он вполне законно и смутить никого не мог.

И вообще Иван Кузьмич после разговора с коком и осмотра кочегарок был в превосходном расположении духа.

В левой машине все шло так же гладко, как и в кочегарках, оставалось спуститься в правую, но у самого люка Иван Кузьмич остановился. Из люка вылезал человек.

— Товарищ Нейман?

— Есть, товарищ командир.

Уже по одному тому, что Нейман оставил машину вертеться самостоятельно, было ясно, что она в порядке. Но все-таки!

— Как дела?

— Она больше не стучит.

Хорошо, когда люди понимают с полуслова. И вообще хорошо служить на флоте. Даже замечательно. Иван Кузьмич кивнул головой и улыбнулся:

— А кто на вахте?

— Астафьев, товарищ командир. Я вернусь, когда Петухов заступит.

Опять правильно, потому что Астафьев надежен. Неймана за всю работу следовало похвалить, но он стоял неподвижный и темный. Вероятно, ждал, что сейчас снова начнется разговор о сверхсрочной.

От этой мысли Ивану Кузьмичу стало не по себе. Он пробормотал:

— Ладно, отдохните, — повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал в нос по слабо освещенному проходу под рострами, мимо камбуза и бани, где гулко плескалась вода, мимо мощных вентиляторов и толстых, уходящих в темноту дымовых труб, по дрожавшей стальной палубе превосходного корабля.

У самого полубака[6] он остановился, подошел к поручням и смотрел на черную воду, пока ощущение скорости не охватило его целиком. Тогда поднял голову и, тихо посвистываю, пошел по кают-компанейскому коридору.

— Стармех, — из двери каюты спросил Лунин, — почему крен? 

Иван Кузьмич подмигнул: 

— Одно из двух: или у нас мало нефти, а по морю ветер дует, или ты на левом борту стал и чугунным задом все прочее перевесил.  

— Ишь, распелся! — удивился Лунин.

Иван Кузьмич совершенно легкомысленным движением забросил фуражку на вешалку и ушел в кают-компанию.

В кают-компании был слабый свет и тишина. Откинувшись в глубоких креслах, Клест и Зинченко с закрытыми глазами переваривали ужин. Диван был свободен, а самое удобное место на всем корабле — левый угол этого самого дивана, основательно просиженный им самим, Иваном Кузьмичом, за четыре года службы.

— Сыграем, товарищ механик, — предложил Клест, внезапно открыв глаза, и взялся за край шахматного столика. — Или спать собираетесь? — по-змеиному просвистел Клест.

Это было очень смешно, но Иван Кузьмич не улыбнулся, потому что шахматы — дело серьезное.

Клест играл стремительно и дерзко. До сих пор он его избегал. Только со стороны смотрел, как тот со всеми расправляется. Однако пора было его проучить.

— С вами сыграть? Да ведь я только ходы знаю.

Но тем не менее Иван Кузьмич открыл ящик шахматного столика и сгреб фигуры.

— Если боитесь, — сказал Клест, — могу дать ладью.

Это уже было нахальством. Не знать противника и предлагать ладью! Одного себя считать игроком, а всех остальных сапогами!

— Не стоит, пожалуй. Вам какие? и Иван Кузьмич протянул оба кулака с зажатыми в них пешками.

— Белые, — сказал Клест, хлопнул по кулаку и отгадал.

Начало было неприятным.

Продолжение оказалось и того хуже. Клест начал ферзевой пешкой и развил непривычную и неприятную атаку правого фланга. Ходы делал сразу, потом отворачивался, барабанил пальцами по столу и вздыхал.

На другом конце кают-компании Зинченко потянулся к телеграфному ключу и замигал лампочкой.

— Читай, дядя Ваня.

Дядей Ваней Зинченко звал его, Ивана Кузьмича. Пусть. Но зачем он лез к нему со своими любимыми знаками Морзе?

— Не мое дело. Это по палубной части. Читай сам.

Клест неожиданно отступил слоном.Что он затеял? Это непременно нужно было понять, и Иван Кузьмич охватил голову руками.

— Неправильно рассуждаешь, дядя Ваня.

Голос Зинченко звучал нравоучительно и веско. Какого черта он проповедовал, когда это никого не интересовало!

— Определенно неправильно. В бою весь палубный комплекс могут перебить, и тогда корабль придется вести механику. Такие случаи бывали.

Отступление слона было для того, чтобы развернуть пешки. Отлично. А Зинченко корчил из себя первого ученика. Уж такой ли он примерный?

— Сколько тонн в час дают опреснители? — И Иван Кузьмич рокировался.

— Кому нужны опреснители? — пробормотал Зинченко.

Он не помнил.

— Нехорошо, — таким же нравоучительным тоном сказал Кузьмич. — В бою механика могут убить, и кое-что по машинной части не вредно знать и минеру.

— Верно, — согласился Клест, озадаченный осторожной игрой своего противника. — Кстати, у нас порядочный крен. Почему?

Иван Кузьмич улыбнулся:

— Ветер и мало нефти.

— Шах! — вдруг объявил Клест и прямо под бой поставил коня.

Жертва была безрассудной. Явно рассчитанной на то, чтобы вывести игру из равновесия. Нужно было выкинуть из головы все разговоры и крепко подумать. Иван Кузьмич ухватил пальцами нижнюю губу и оттянул ее вперед. Клест тяжело вздохнул и откинул голову.

Зинченко тоже вздохнул и после длительного молчания заявил:

— Меня пучит!

Все промолчали, и он решил объяснить подробнее:

— Как корову раздуло. Не то от щей, не то от макарон. Окаянный кок больше ничего придумать не может!

— Как окаянный? — возмутился Иван Кузьмич. — Сам виноват, если по три тарелки жрешь. Действительно, корова. А кока нашего надо премировать за геройскую работу.

— Премировать? — и Клест поднял брови. — Помнится, за обедом вы были другого мнения. Быстро же вы перестраиваетесь, ничего не скажу.

Клест, полузакрыв глаза, как китайский болван качал головой. Белый конь смотрел искоса и иронически. Чтобы успокоиться, Иван Кузьмич стиснул кулаки. Потом стремительно наклонился вперед и с ожесточением взял коня. И сразу почувствовал, что сделал ошибку.