Наконец появились шлюпки. Их откуда-то, кажется, из Кронштадта привели на буксире и поставили у маленькой пристани экипажа на Крюковом канале.[46] Их было много, и были они самые разнообразные. Столпившись у стенки канала, допризывники разглядывали их с нескрываемым любопытством.

— Эта, — сказал незнакомый мне голос, — самая простая лодка.

— Которая?

— А та, на которой товарищ командир Гаврилов возится.

Сидевший внизу в одной из шлюпок старшина-торпедист Гаврилов, он же помощник командира первого взвода первой роты, возмутился и вскинул голову:

— Нету тут лодок. Лодки на прокат берут за тридцать копеек в час и с девочками катаются, а у нас шлюпки. И товарищ командир Гаврилов не возится, а уключины пригоняет. И не на лодке какой-нибудь, а на самой настоящей военной шлюпке. Понятно?

— Понятно, — ответил смущенный допризывник и поправился: — Понятно, товарищ командир.

Гаврилов сразу смягчился и вспомнил о необходимости просвещать молодежь. Снова нагнулся к упорно не влезавшей уключине и, не сводя с нее глаз, начал:

— Если понятно, значит все в порядке. А та шлюпка, на которой я и в самом деле вожусь, называется двойка. Двойка от того, что в ней всегда два гребца сидят. Она у нас самая что ни на есть маленькая, а уключины к ней черти прислали чуть не барказные.

— Какие такие барказные? — спросил все тот же допризывник.

— От барказа. — Гаврилов рванул уключину и закачался, шлепая по воде бортами двойки. — Большие. Не лезут, паскуды.

— А что такое барказ?

— Этот! — И Гаврилов мотнул головой в сторону стоявшего рядом огромного двадцатичетырехвесельного барказа. Рядом с двойкой барказ выглядел целым кораблем.

— Машина, — вздохнул допризывник Блажко.

— Ничего штучка, — согласился его приятель Тищенко. — Вроде тех кораблей древних, про которые рассказывали на беседе.

— Как на такой грести? — удивился Ливицкий.

Гаврилов выпрямился и отер пот со лба.

— Насчет кораблей древних я не знаю. А как на барказе грести — сегодня попробуем.

— Правильно, — подтвердил я. — Именно сегодня. Товарищ Гаврилов, возьмите человек двадцать и идите весла принимать. Будем вооружать наши шлюпки, а вторая рота — свои. Они нас на соревнования вызвали. Развернуться надо. В три часа на шлюпочное учение.

Гаврилов ответил: — Есть! — и развернулся. Допризывники тоже нажали. Работали так, что чуть не опоздали к обеду, а потом пренебрегли законным послеобеденным отдыхом.

Весла все лежали в куче и все были разные — разного дерева и разной выделки, старые и новые, целые и ломаные, одни — для барказов, другие — для гребных катеров, третьи — для вельботов, четвертые — для мелких шлюпок. Их надо было разобрать по комплектам, проверить, разнести по шлюпкам, на месте пригнать к уключинам и разметить по гребцам, чтобы потом не получилось путаницы.

Работа была горячая, и ребята из второй роты, гремя, разгребали свою кучу весел. Бегом носились по двору и на бегу подначивали, что кончат первыми. Впрочем, их скоро заело с разборкой и они стали сердиться, что им более путаная куча досталась.

Так оно было или не так — не знаю. Только наша первая рота кончила на двадцать минут раньше. Кончила ровно к половине третьего — и кончила хорошо. Мы с Гавриловым окончательно все проверили, похвалили допризывников и посоветовали им отдохнуть.

— В три — ученье. Жарко будет.

— Ступайте покурить, — предложил Гаврилов.

Курить у стенки канала запрещается, а курить, наверное, хотелось. И все-таки ни один допризывник не ушел. Им, видимо, жалко было расставаться со своей работой. Они стояли у стенки и молча смотрели вниз.

— Хороши шлюпки, — сказал наконец тот самый, который совсем недавно назвал двойку лодкой.

— Зачем их такими разными строят? — поинтересовался другой.

— Они как корабли, — ответил рассудительный Тищенко. — Они потому разные, что выполняют разные задания.

Я подтвердил его загадку. Шлюпки действительно были предназначены для разных дел и разных кораблей.

Самый крупный из всех —— барказ — служит для перевозки больших тяжестей или большого количества людей. Он может поднять до ста человек или до десяти тонн груза и может идти в большую волну. Это — самая лучшая шлюпка для высадки десанта.

Гребной катер — поменьше и насчитывает от двенадцати до шестнадцати весел. Для легкости на ходу он более низкобортный, чем барказ, а потому менее мореходный. Служба у него более парадная — он главным образом занят сообщением с берегом.

Барказы и гребные катера бывают только на крупных кораблях, на миноносце, например, их и поднять некуда. Миноносец для всяких своих несложных дел обходится шестерками — простенькими, среднего размера, шестивесельными шлюпками. Таким, как та, что стоит у нас последней.

Те три, что стоят перед ней, узкие, с острым носом и острой кормой — вельботы.

Это, так сказать, командирские кареты. Специальные шлюпки для выездов — легкие и быстроходные. Только свезти своего командира на берег или на другой корабль, да еще для прогулок — больше они ни на что не годны.

Это было все, но, как водится, последовали вопросы.

—— Разве командиры флота все еще в каретах разъезжают? — не поверил Тищенко. — Разве не пересели на автомобиль?

— А парусные шлюпки, товарищ командир? — поинтересовался любитель всяческого спорта и физкультуры Блажко. — Нет их, что ли?

— Сколько всех шлюпок на корабле бывает? — спросил Богданов, человек основательный и с явно выраженным организаторским уклоном. — Хватает, чтобы всю команду спасти, когда корабль тонет?

Я ответил по пунктам. Прежде всего, разочаровал Богданова. Если корабль гибнет в бою, то еще задолго до его гибели у него на палубе не остается ни одной целой шлюпки — их в щепы разбивает осколками. Если просто подрывается на мине заграждения или от торпеды, то иной раз шлюпки спускать некогда.

В русско-японскую войну линкор «Петропавловск» скрылся под водой примерно через две минуты после взрыва на мине; а в 1915 году крейсер «Паллада» от торпеды подводной лодки погиб в пятьдесят секунд.

Кроме того, шлюпок на кораблях бывает сравнительно немного, для большого количества их на палубе не хватило бы мест. Поэтому в случае гибели главным образом рассчитывают на помощь с других кораблей, а своей команде в последнюю минуту раздают спасательные пояса.

У англичан, впрочем, есть особые спасательные плоты, но польза от них сомнительная. На них ничем не лучше, чем на простом поясе или на первой попавшейся деревяшке.

Блажко я успокоил. Парусных шлюпок на флоте хватает. Любая гребная шлюпка в несколько минут становится парусной. В углубление на дне шлюпки ставят мачту, прихватывают эту мачту скобой у банки — у той скамейки, на которой сидят гребцы, поднимают реек с парусом — и пожалуйста.

Пообещали ему, что шлюпочные рангоуты, то есть мачты и рейки с парусом, будут и у нас на пункте и что с парусным делом мы познакомимся поближе.

Тищенко я признался, что не только командиры, но и весь флот давно уже пересел на автомобили. Первые и моторные катера, конечно, гораздо удобнее парусных и гребных шлюпок и, конечно, играют во флоте ведущую роль. В полном смысле слова ведущую, потому что почти всегда водят гребные шлюпки на буксире.

И все же во флоте обучение парусному делу и гребле осталось. Так же, как в армии осталось обучение совершенно ненужной в юою маршировке. И осталось по той же причине; парус и гребля организуют краснофлотца так же, как строй организует красноармейца.

На этом разъяснения пришлось прекратить. Наверху, в ротном помещении, горнист уже играл сбор. Нам предстояло на деле проверить организующее влияние гребли. Сбор был на шлюпочное учение.

Начало было тяжелым. Барказное весло весит больше десятка кило и гораздо длиннее, чем хотелось бы с непривычки.

 Мы отдали концы, оттолкнулись и отошли от стенки. Когда разобрали весла, увидели, что между ними и берегом Крюкова канала — не больше одного фута свободной воды. Это уже было приятно.

Кое-как дав ход, сразу же чуть не протаранили шестнадцативесельный катер Гаврилова. Он, благодаря неумеренному рвению гребцов левого борта и сильной путанице на правом борту, развернулся поперек канала.

— Турки вы, вот кто! — волновался Гаврилов. — Суши весла значит: держи их в воздухе. В воде весло никак высохнуть не может... Оттолкни нос! Крюком отталкивайся... да не веслом, весло сломать можно. Крюк бери. Дорогой товарищ, правый баковый, вот ты, что первым в носу сидишь. Ну, багор, если не понимаешь. Это и есть крюк. Правильно.

Наконец с большими трудами и немалым громом сталкивающихся весел все шлюпки выползли в Мойку. В Мойке воды было не слишком много, но все же достаточно, чтобы начать обучение.

Начали с того, что убрали весла и по положению уложили их посреди барказа лопастями вперед. Стали по команде их разбирать. А потом по команде снова складывать на место и выдергивать уключины. Между делом навалились на стоявшую у берега баржу, но, не смутившись, оттолкнулись и продолжали в том же духе.

Основательно устали, отдохнули, уцепившись крюком за мост, и наконец занялись греблей.

Заставить двадцать четыре весла идти как одно — дело не слишком простое. Начинать пришлось по «разделениям».

— Раз! Заноси весло лопастью параллельно воде... Два! Разворачивай лопасть н себя и давай выдержку... Три...и...и! — длинный гребок. Дальше проводи! — кричал Гаврилов. — Отваливайся назад! Всем телом отваливайся. Не бойся, не упадешь. Корпусом грести надо, товарищи. Корпусом, а не руками... Раз!.. Дальше заноси, дальше! Места на реке хватает... Два!.. Я еще не сказал: три, так куда же ты, ангел, гребешь? Кто тебя просил?

Это продолжалось два часа с небольшими перерывами. Вернувшись в экипаж, допризывники щупали свои мускулы и морщились, а мы, командиры, говорили шепотом, потому что голоса у нас не осталось.

На следующее учение вышли с недобрыми предчувствиями, но вскоре заметили, что дело идет легче. Команды стали привычными, и движения приобрели необходимый ритм. «Разделения» были отменены. Началась настоящая гребля.

Неутомимый Гаврилов ораторствовал по-новому:

— Держитесь, дорогие товарищи, в дальнее плавание идем. До самого проспекта 25 Октября.[47] Курице туда целых двадцать минут ходу пешком. Страшное дело! — и под дружный смех всей катерной команды сокрушенно качал головой.

Но уже через несколько дней дальние походы из шуточных превратились в настоящие. Выходили вверх в Фонтанку и Неву, вниз в Неву и Торговый порт и, наконец, мимо Крестовского острова в самое море. Иногда ходили всем гребным флотом и шли, строго соблюдая строй и расстояние между судами. Зрелище было историческое.

Шлюпки берегли и холили. У каждой был хозяин — допризывник, ответственный за ее чистоту и исправность. Весла драли стеклом и шкуркой, шлюпки мыли с мылом и протирали ветошью, а потом снова шли в походы.

Любили отдыхать под мостами на Мойке, курить и петь песни. Песни здорово орали и смущали пешеходов наверху.

Любили вечерами, в свободное время, на катере ходить в прибрежные сады отдыха, там в складчину стрелять и пить лимонад, а потом не спеша возвращаться домой.

Но пуще всего любили гоняться.

Здесь уместно рассказать о вельботной гребле и допризывнике Шонине.

Вельбот — шлюпка легкая и быстроходная, но грести на нем надо умеючи. Гребцы сидят по одному на банке — шесть человек друг к другу в затылок. Каждый гребет одним веслом, но весло это, чтобы дать наибольшую силу при гребле, сделано очень длинным. Размахов тела при гребле недостаточно, а потому гребцам все время приходится ездить по банкам. С непривычки это очень неприятно.

Допризывник Шонин, комсомолец и здоровый парень, несмотря на все свои отличные качества, со службой не поладил. Ему не понравилось то, что он называл «показной» дисциплиной. Он не был против выполнения приказаний, но отказывался понимать, почему, разговаривая с командиром, нужно вынимать руки из карманов, а идя в строю на обед, нельзя своего соседа бить ложкой по голове. Разве от этого страдает боеспособность части?

Рассуждал он с полным сознанием своей правоты, а на замечания командира отвечал довольно решительно и едко.

Я вызвал его перед строем и доказал, что могу быть более едким, чем он. Потом его вызвала комсомольская ячейка и убедила его в том, что она решительнее его и ни в коем случае не позволит ему продолжать свою линию. Потом я говорил с ним частным образом, и частным образом его обрабатывали его товарищи. Говорили о необходимости воинской четкости, разъяснили, что дисциплина в строю имеет воспитательное значение, что боеспособность действительно страдает от личной расхлябанности.

Все это подействовало, но лишь наполовину. Шонин внешне дисциплинировался, но учился и работал без увлечения. Отбывал номер и ходил мрачный. Тогда мне пришло в голову назначить его во вторую вельботную команду на предстоящие гонки между взводами. Назначить не просто гребцом, а на ответственное место загребного.

Возвращаюсь к вельботам. Весла у них не только длинные, но и гибкие. При неправильной гребле такое весло можно рывком сломать в уключине. Если грести верно, но с большой силой, может не выдержать и сломаться лопасть. Первое — позор и в старинные времена каралось соответственным арестом. Второе — высокая честь, потому что сломать весло в лопасти может только очень сильный человек и отличный гребец. Когда-то за такую поломку во время гонки выдавали три рубля денег и, конечно, чарку водки.

Шонин на вельботе греб всего два раза и по азартности своего характера каждый раз «ловил щук». Ловля щук — дело нехорошее и происходит от неумелого разворота весла. Весло зарывается в воду, как живое выскакивает из рук и может сбить гребца с банки и даже вышибить ему зубы.

Состязание вельботов предстояло нешуточное. Они должны были пройти по всему кольцу Мойка — Фонтанка — Нева, а это — девять с лишним километров. Из всех трех вельботов наш был самым тяжелым.

Получив назначение, Шонин взглянул мне в глаза и сказал:

— Есть, товарищ командир.

В первый раз его голос зазвучал по-настоящему. Он почувствовал, что ему доверяют.

Чтобы не мешать друг другу, вельботы выходили по очереди с пятиминутным промежутком. Время для каждого брали отдельно.

Мы шли третьими и последними. Отвалили, разобрали весла и легли на середине канала.

Пока ждали сигнала с берега, я занялся разъяснениями. О необходимости по команде: на воду! — рвать сразу и как следует, чтобы сразу забрать ход. О том, как дальше будем беречь силы. О «щучьей опасности», о том, как ее избежать, — и о многом другом.

Сигнальщик на берегу махнул красным флажком.

— На воду!

Весла согнулись дугой, вспенили воду, лязгнули в уключинах и вылетели вперед. Вельбот забрал ход, но на третьем гребке весло левого загребного пополам разлетелось в лопасти.

Левым загребным был Шонин. Он ничего не слыхал о почетности такой поломки, а потому громко застонал, но не растерялся. Выбросил сломанное весло за борт и, раскачиваясь в такт, чтобы не мешать остальным, ухитрился с середины шлюпки вытащить запасное весло. Ухитрился сразу же вложить его в уключину и сразу же попасть в такт.

Мы шли молча, не слишком наваливаясь, но все же хорошим ходом. Нам непременно нужно было увидеть впереди идущих, иначе мы рисковали безнадежно отстать.

Но река впереди был пустой. Даже на поворотах, когда открывался кое-какой вид вдаль, ничего не было заметно. Такое положение стало опасным.

— Шонин, — возмутился я, — разве это гребля? Так пенки с варенья снимают. Гребут иначе!

Это была явная несправедливость. Шонин старался больше всех. Но он был загребным, и по нему равнялась вся шлюпка. Значит, подхлестывать нужно было именно его. Он понял и улыбнулся. Гребки его стали резче и сильнее.

Впереди все еще было пусто, но у первого же поворота я солгал:

— По носу вельбот! А ну, нажать!

Гребцы обернуться не могли и в простоте сердечной поверили. Результат моей лжи не замедлил сказаться. Выскочив напрямую у площади Жертв революции,[48] мы почти вплотную увидели вельбот второго взвода.

— Нажимают, — закричал его командир. — А ну, поддай!

Он хотел подбодрить своих гребцов, но перестарался и крикнул слишком громко. Наши тоже услышали и поддали. Шонин постепенно начал ускорять темп, но для порядка я его все-таки обругал. Он улыбнулся одними глазами. Губы у него были стиснуты. Красный и блестящий от пота, он раскачивался, как маятник.

— Раз! Раз! Раз! Сорви! Наддай! Навались! — кричал командир впереди идущего. Чтобы он не сбил темп моим гребцам, я тоже заволновался. Выкрикивал всякие подходящие глаголы, подбодрял, что нагоняем, возмущался, что отстаем, все сразу и все полным голосом.

Мимо нас летели берега, и по берегам визжа бегали восторженные ребятишки. Какие-то девушки махали платками, а с моста у Лебяжьей канавки неизвестный гражданин бросил в наш вельбот пачку папирос, но, увы, промахнулся.

Под этот мост обе шлюпки влетели рядом.

Одну минуту казалось, что в тесноте мы неизбежно сцепимся веслами. Голоса отдавались звонким гулом, наверху грохотал трамвай, было темно и страшно. Но на свету сразу же выяснилось, что мы выходим вперед.

Командир второго взвода улыбнулся. Он, видимо, был уверен, что мы выдохнемся, но я считал, что он ошибается, а потому послал ему воздушный поцелуй и помахал рукой.

На Фонтанку мы выскочили на полтора корпуса вперед. Я хотел чуть сбавить ход, но не смог. У самого выхода в Неву открылся вышедший первым вельбот третьего взвода. Пока мы разворачивались, Шонин его увидел.

— Ух!  сказал он, и вся шлюпка его поняла. Весла круто согнулись, и вельбот прыгнул как пришпоренный.

Это была тяжелая гребля. Уключины лязгали часто и коротко. Вода, блестя, летела навстречу, а каменные берега с обеих сторон почти не двигались. Мы шли против сильного течения.

Так близко был передний вельбот и вместе с тем так далеко. Ведь ему осталось всего несколько гребков до Невы, а там свободная вода, попутное течение и не гребля, а земной рай. Вот он вошел под узкий мостовой свод, мелькнул черным пятном и расплылся в синеве.

— Раз! Раз! Раз! — подсчитывал я.

На берегу стоял пьяный. Он размахивал руками и что-то орал. Галопом обгонял нас резвый ломовик[49], а затем с испорченным настроением еле плелась шлюпка второго взвода.

Наконец крутая арка моста все-таки начала расти.

— Двадцать сильных гребков, — крикнул я. — Выходим!.. Раз! Два! Три! Четыре! — и случайно оказался прав. Ровно на двадцатом гребке мы вырвались в широкую и солнечную Неву.

— Легче грести!

Человек все-таки не машина, и отдых ему необходим, особенно на длинном гребном перегоне.

— Легче!..

Шонин послушался, но неохотно.

Теперь мы шли быстро и легко. Течение работало исправно.

На том же течении, засушив весла, покачивался вельбот третьего взвода.

Он отдыхал, но, увидев нас, сразу дал ход.

— Шонин! — крикнул я.

И Шонин кивнул головой.

То, что было дальше, я помню смутно. Была сплошная, летящая, сверкающая вода, короткин лязг уключин, быстрые взмахи весел, дикие рывки, полное напряжение всех сил. Было понятно только одно: передний вельбот приближается.

С густым гудком прошел навстречу буксир. С размаху обрушилась на нас волна, подняла шлюпку, разорвалась пополам и захлестнула весла. Весло Шонина изогнулось и ударило его в подбородок.

— Щука!

Но Шонин весла не выпустил, вывернул его и освободил из воды. Я кричал несуразные вещи, но он, видимо, ничего не слышал. Отваливаясь, он закрывал глаза. С его подбородка капала кровь.

Я сорвал с головы фуражку, зачерпнул воды и хлестнул ему в лицо. Потом, не переставая кричать, стал окачивать остальных.

Передний вельбот приближался.

Мы обогнали его у входа в Мойку. Его командир захотел круто срезать угол, чуть не налетел на какую-то пристань, отвернул, не успев переложить руля, проскочил дальше, чем надо.

В Мойке он снова стал нас догонять. Теперь уже никто не кричал, только громко шипела вода и всем корпусом вздрагивал вельбот.

Как мы вскочили в свой родной Крюков канал, я не помню, во всяком случае, вскочили первыми.

Нам долго и оглушительно кричали «ура» и на стенку нас вытащили на руках. Потом с ревом таскали по всему двору и, кажется, качали.

— Как дела? — спросил я Шонина, когда наконец нас поставили на ноги и мы понемногу начали приходить в себя. Он облизал губы и улыбнулся.

— Лучше всех дела, товарищ командир.

Мы крепко пожали друг другу руки, и он добавил:

— Мозоли на брюках натер ездивши... Хорошо!

Из экипажной лавочки нам принесли лимонаду, а с пристани — выловленное из воды сломанное весло Шонина. На обломке лопасти я чернильным карандашом написал:

«Сломано допризывником первого взвода первой роты Ленинградского морского допризывного пункта Шониным Василием».

Поставив год, число, подписался и, следуя древней традиции, идущей еще со времен парусных флотов, подарил обломок в собственность сломавшему. По новой, безалкогольной традиции торжество было запито лимонадом.

За отличную греблю допризывнику Шонину была объявлена благодарность в приказе и было дано внеочередное увольнение в отпуск. Вторую благодарность он получил за превосходно сданный экзамен по морскому делу и второе внеочередное увольнение за блестящие результаты стрельбы из винтовки.

Окончив обучение на пункте, он свой обломок весла унес с собой.