Я знаю, что такое заглавие отдает романтикой, но я не виноват. Эсминец — это эскадренный миноносец, честный боевой корабль, а миля, морская миля — примерно 1,85 километра. Заглавие просто констатирует факт прохождения одним из кораблей Краснознаменного Балтфлота определенного пути, на котором совершенствовался его личный состав.

Что же касается романтики, то она — вредное явление. Как раз о ней мы говорили с нашим штурманом в ночь перед выходом в море. Съемка с якоря была назначена на пять утра, разумные люди ушли спать в кают-компанию, и мы остались одни. Штурман, хороший командир и отличный товарищ, комсомолец первого призыва на флот, по прозвищу Копченый, недовольно качал головой.

— Ты понимаешь, — говорил он, — некоторые молодые люди читают занимательные морские книжки, а потом идут во флот добровольцами. А тут их вместо приключений встречают работа да мы. Ну, они и психуют. Хорошего мало.

Психуют — значит устраивают истерики, а в этом хорошего действительно мало.

Добровольцы Рабоче-Крестьянскому Красному Флоту, конечно, нужны, но только не такие.

— Давай запретим романтику, — предложил я.

— И сгоняем одну в триктрак,[51] — дополнил мое предложение штурман.

Триктрак — старая морская игра, переменчивая, как погода в Финском заливе, и располагающая к философскому восприятию вещей. Я понимаю, почему штурману она показалась подходящим завершением наших разговоров о самом главном — о кадрах, и о самом трудном — о выработке классово-сознательного бойца-специалиста.

___ Десять лет ___ 

Десять лет тому назад страна лежала растрепанная только что закончившимися непрерывными войнами. Кронштадт был кладбищем кораблей, и в центре решался вопрос — нужен или не нужен Республике Советов морской флот.

Решили: нужен, и определили: создать его будет трудно. Тогда комсомол принял над флотом шефство, и с этого началась новая история РККФ.

Началась она, конечно, с кадров — с прибытия на старые корабли нескольких тысяч молодых комсомольцев, продолжалась непрерывной многолетней работой и учебой. Сейчас уже можно подвести ее итоги. Иные из комсомольцев, десять лет тому назад призванные простыми краснофлотцами, уже командуют кораблями, иные занимают руководящие посты на политработе. Новые люди целиком вросли во флот, и старые корабли в их руках тоже стали новыми.

Я хорошо помню начало.

Однажды я вместе с одним приятелем ночью шел через пароходный завод. Дикие и страшные предметы вырастали со всех сторон, цеплялись за ноги и не давали пройти. Это были трубы, шлюпбалки и мачты уже давно пошедших на слом кораблей, неизвестно чьи якорные канаты, якоря, оставшиеся еще со времен парусного флота, высокие горбатые скелеты катеров и баржей — дохлых чудовищ железных джунглей.

Сперва мы смеялись, но смех не помог. Налетев на очередную железину, начинали ругаться, но ругань звучала неубедительно. Двести метров пути шли больше получаса, и эти полчаса казались месяцем сплошной темноты и сплошного одичавшего железа. Наконец добрались до стенки, но даже и от этого не полегчало. Вся гавань была забита «коробками» — мертвыми полуразвалинами кораблей, и казалось невероятным, чтобы этот железный лом когда-нибудь снова стал боевым флотом. Нам было очень тяжело, и мы попрощались молча.

Люди были немногим лучше кораблей. Тысячи моряков легли на полях Гражданской, другие тысячи вконец были изломаны боями и холодом. Тогда на помощь пришел комсомол, и тогда же учебное судно «Океан» переименовали в «Комсомолец».

Железным ломом, плавучим и валявшимся на стенках, не без пользы для себя занялся Рудметаллторг. Изо всех сил помогал помолодевший флот — не терпелось скорее закончить свою генеральную уборку.

Были яростные субботники и была плановая работа. В ней участвовали не только люди, но и корабли. Был такой случай: на стенке валялась целая баржа, и снятие ее обычными средствами должно было стоить много тысяч рублей и много трудовых дней; тогда одна из канонерских лодок завела на баржу стальной буксир и дала ходу. Риск был велик. Канонерская лодка — не катер, а корабль порядочных размеров — разворачивается не просто. Даешь малый ход — не стянешь, дашь полный — можешь порвать буксир, намотать его на винты и раньше, чем распутаешься, разбить свой или еще какой-нибудь другой корабль. Все-таки сняли баржу в полчаса.

Кораблями, годными к восстановлению, занялись заводы. Опять помогали краснофлотцы. Машинные команды работали за слесарей, прочие — кто чем мог. Нужно было как можно скорее создать боевую силу.

Постепенно началось плавание. Корабли один за другими выходили или вытаскивались на буксирах из гавани через ворота и рейд. Шли сперва осторожно и почти ощупью, потом смелее и дальше. От самых простых упражнений переходили к сложным двусторонним маневрам — репетициям будущих боев. Работа в порту и в заводе сменилась работой в море, ремонт механизмов — учебой по овладению этими механизмами, тем, что на языке приказов называлось «БП» и расшифровывается: боевая подготовка.

___ Служба ___

В четыре без четверти меня подняли на вахту. Просыпаться в таких случаях получается не сразу, а чтобы сразу проснуться, лучше всего немедленно спустить ноги с койки.

В иллюминаторе было серое утро, и для бодрости я зажег свет. С рекордной быстротой оделся, натянул ботинки, попробовал встать и к ужасу своему заметил, что понять не могу. Первая мысль была нелепая: за ночь распухли ноги; вторая — более правильная: надел ботинки соседа по каюте, маленького вахтенного начальника Посохова. Переобувался лихорадочно, но по-настоящему еще не проснулся и в полусне сочинил инструкцию о расцветке командирских сапог разноцветными полосами, подобными маркам на трубах миноносцев. На вахту все же вышел без двух минут.

— На левом клюзе сорок пять, — быстро говорил сдававший вахту командир. — Котлы — один и четыре, турбо — два; съемка — в пять; на воде — катер и шестерка; турбины прогреваются. — И, не зная, что еще сообщить, закончил: — Все в порядке.

Его речь, зашифрованную желанием поскорее добраться до койки, я понял вполне.

Он сказал, что миноносец стоит на левом якоре, имея сорок пять сажень якорного каната на клюзе, сообщил номера котлов под парами и работавшей турбодинамо и не забыл прочих существенных подробностей.

— Есть в порядке, — ответил я. — Давайте пистолет.

И мы сменились.

Вахтенный начальник отвечает за всю повседневную жизнь корабля и за его состояние. Я начал готовить миноносец к походу, поднимать шлюпки, заваливать выстрела и трап, словом — служить.

Служба — дело, в сущности, простое, но требующее внимательности. Даже на якоре, даже в порту нужно видеть каждую мелочь, потому что мелочей на флоте нет.

С моря пришел миноносец и ошвартовался рядом у стенки. Не отдал ли он якоря через наш канат? Если отдал — будет большая путаница при съемке.

Флагманский миноносец выключил огни и затемнился. У него боевая тревога. Сейчас от видит воображаемого врага, но в войну этот враг будет вполне реальным.

Всем кораблям соединения надлежит немедленно следовать примеру флагмана: ни одного открытого иллюминатора, ни одного огня, ни одного отсвета — боевая тревога.

Сейчас возмездием за неисправность будет выговор, а может некоторое количество суток ареста вахтенному начальнику.

Следовательно, нужно видеть все, что происходит не только у себя, но и на всем рейде. Но даже этого недостаточно. Нужно не только видеть, что происходит, но точно следить за тем, как тот или иной факт произошел.

В одну из ночей большинство сигнальщиков забеспокоилось.

— Товарищ вахтенный начальник, затемнение на флагмане!

На это вахтенные начальники, естественно, реагировали таким же затемнением и даже боевой тревогой, по кораблям залились звонки, люди срывались с коек, сшибались друг с другом и бежали наверх. Наверху в срочном порядке готовилось к бою артиллерийское и торпедное вооружение. Наконец наступила положенная тишина.

На одном из кораблей артиллерист дал наводку по мигалке на берегу, на другом — по мачте стоявшего на якоре линкора, на третьем — еще по какой-то точке. Орудия повернулись, защелкали приборы управления, и судовые артиллеристы открыли условный огонь. Судовые минеры в свою очередь начали проделывать различные комбинации с торпедными аппаратами, а аварийные партии бросились ликвидировать условные пробоины и воображаемые пожары. Но в самый разгар всеобщей боевой деятельности на флагманском миноносце вспыхнули огни.

Оказалось, что никакого боевого затемнения флагман не производил. Просто у него вышла из строя динамо, и на несколько минут потух свет.

По боевой тревоге ток, конечно, не выключают. Ток нужен радиостанции, прожекторам, освещению машин, погребов и палуб — всему кораблю. Поэтому боевое затемнение происходит не сразу, а постепенно. Сперва гаснут отличительные огни, потом один за одним пропадают светлые кружки закрываемых боевыми крышками иллюминаторов.

Отличить такое затемнение от внезапной темноты, наступающей при порче динамо, ничего не стоит. Для этого нужно только одно качество — сугубая внимательность. В ту самую ночь иные корабли таковую проявили и поняли, в чем дело, а иные ошиблись.

В утешение тем, кто ошибся, можно сказать, что лишняя боевая тревога им вреда не принесла, и даже наоборот — скорее пошла на пользу. Но все же их вахтенным начальникам это было плохим утешением.

___ Техника ___

Согласно переданному по вахте приказанию, за двадцать минут до назначенной съемки с якоря я послал рассыльного будить командира корабля, старшего помощника и штурмана. За четверть часа провернули турбины, опробовали носовой шпиль и стали подбирать якорный канат до двадцати сажен, чтобы ускорить последующую съемку.

Тогда же дежурный кочегар по своей беспечности чуть не обварил меня и вахтенного старшину. Кочегар, получив распоряжение продуть сирену и гудок, полез на мостик. Он позабыл, что в сирене набирается вода, и, не предупредив стоявших внизу, потянул за рычаг. В таких случаях сирены сперва выплевывают ведро кипятку и только потом хрипло вскрикивают.

К счастью, мы со старшиной вовремя взглянули наверх, одновременно решили спасать друг друга, схватились за руки и прыгнули под полубак. Только когда кашель и горячий дождь сменились низким, густым ревом, я вылез наружу, взбежал наверх по трапу и объяснился с кочегаром. Кочегар чувствовал себя неловко.

Сирена, конечно, мелочь, но мелочей, как уже было сказано, на службе нет. Точной и бесперебойной работы механизмов можно добиться только самым внимательным обращением с ними.

Итак, мелочей нет. Нечеткая работа рулевого может привести на камни. Ничтожная ошибка в машине дает изменение хода, и корабль не сможет держаться в строю, будет неверно стрелять, не сможет правильно поставить минное заграждение.

Больше хода — нужно больше пара. Кочегары должны мгновенно поспевать за требованиями машины, но так поспевать, чтобы ни на минуту не давать дыму из труб. Дым — вещь опасная: противник увидит его даже за горизонтом; а бездымная топка котлов — почти искусство.

Неисправная работа одной из частей корабля сразу же отражается на работе всех остальных. Мелочь в несколько минут может развернуться в потерю боеспособности и катастрофу. Вся техника корабля переплетена в один сплошной узел, а техники этой хватает. Колы с чудовищной паропроизводительностью турбины на десятки тысяч сил — чуть не на пол-Волховстроя, многочисленные вспомогательные механизмы и бесчисленные приборы. Все это связано сложными системами ползущих по всему кораблю труб, цепных передач и густых пучков электропроводки. Все это управляется штурвалами и ручками, проверяется стрелками, бегущими по циферблатам. Но в конечном итоге все зависит от людей.

Артиллерийский электрик Гурьянов пишет повесть о своей краснофлотской жизни и начинает ее так:

«День, как известно, начинается с утра и кончается вечером, но за это время может произойти много всяких происшествий, особенно на военном корабле, где живут люди и механизмы и где жизнь людей — в том, чтобы поддерживать жизнь механизмов».

Он прав, хотя и не совсем. Люди должны не только поддерживать жизнь механизмов, но и заставлять эти механизмы делать все, что полагается — в полном смысле слова владеть своей техникой. Что же касается происшествий, то, по-моему, это зависит от точки зрения. Привычному человеку кажется, что ничего не случается, а гостю на корабле каждый час приносит сколько угодно новостей и неожиданностей.

А в сущности, все происходит вполне просто. В пять часов мы снялись с якоря и, прихватив с собой «Воровского» и «Лассаля», вышли в море, где встретили довольно сильную зыбь.

Штурмана, вообще говоря, заведуют метеорологической службой, и в порядке товарищеской насмешки на них возлагают ответственность за погоду. На упрек по случаю волны штурман Копченый пожал плечами.

— Не я развел. Она от вчерашнего ветра осталась.

Но от этого было не легче. Около шести на мостик пришел кают-компанейский вестовой Назаренко и с грустными глазами доложил командиру корабля, что чай не выйдет, потому что страшно ставить стаканы на стол. Назаренко служил первый год и от качки скучал.

В начале седьмого нагнали буксир, тащивший щит, по которому должны были стрелять. Буксир сильно заливало, за что он обижался почему-то на нас. Приняли от него щит и пошли дальше. В семь двадцать пять отделились от остальных миноносцев, выпустили щит как можно дальше и приготовились наблюдать, как его будут расстреливать.

Ждали долго. Наконец «Воровский» пришел с самого горизонта, на положенной дистанции развернулся бортом и вдруг заблестел желтым огнем. Высокие водяные столбы выросли невесть где вынесенным в сторону недолетом. Наш артиллерист закачал головой. Однако следующий залп лег ближе, а на третьем всплески перехлестнули щит.

— Хорош, — одобрил артиллерист, но в голосе его была тревога: удастся ли ему так же чисто накрыть или нет?

— Сполз, — оживился он, отмечая четвертый неудачный залп, — как ему помогло?

Вторым стрелял «Лассаль», и стрельба его была даже лучше стрельбы «Воровского». Артиллерист не выдержал и развеселился:

— Гвоздь парень. Там совсем мальчишка артиллеристом, а как кроет, душа из него вон!

Отстреляв, «Лассаль» подошел к нам брать щит. На волне это не слишком простая затея. Миноносцы болтаются друг около друга, каждую минуту нос одного может сесть на винты другого. Чтобы этого не случилось, командиры ежеминутно дают самые разнообразные ходы. Запарившиеся машинисты не отрываются от машинного телеграфа и почти непрерывно вертят свои штурвалы управления. Бросательные концы лопаются или пролетают мимо. Волна, ударив в высоко поднятый полубак «Лассаля» стеной пены, падает нам на корму, словом — происходит длительная неприятность.

Однако всякая неприятность когда-нибудь кончается, и, передав «Лассалю» щит, мы пошли отдыхать в кают-компанию. Все-таки напились чаю, который сами вскипятили в электрическом чайнике. Назаренко куда-то исчез. Потом делили вату, необходимую, чтобы на стрельбе затыкать уши, потом по боевой тревоге бежали наверх.

Миноносец глухо ревел вентиляторами и тяжело раскачивался. Люди с кормы в нос бежали вроде трамваев, держась за скользящую по протянутому тросу петлю.

— Красота, кто понимает, — улыбался штурман, но артиллерист был серьезен.

Стрельба, конечно, праздник на его улице, только погода никак не праздничная. Как будут работать на волне наводчики? Как пойдет подача патронов? Не подгадит ли какая пушка и если подгадит, то какая именно? Наконец повернулся, оправил на шее ремешок бинокля и скомандовал в переговорную трубу:

— Орудия на правый борт! Наводка по щиту!

Стрельба — это экзамен не только артиллеристу, но и всему кораблю. В несколько минут под гром тяжелых залпов определяется качество многомесячной подготовки всех и каждого. Хорошо сработался корабль — хорошо стреляет, но стоит хотя бы одному звену по всей цепи сдать — и из стрельбы получается печальное недоразумение.

Надо отметить, что экзамен мы выдержали вполне успешно. По приходе на рейд артиллерист на катере прошел к щиту и о некоторых дырах в грубых парусиновых полотнищах с удовлетворением сказал:

— Это — мои.

___ БП ___

Рабочий берется за выполнение своего промфинплана[52], колхозник — за обработку своей посевной площади, Красная армия и флот — за свою БП (боевую подготовку).

БП — это больше чем боевой промфинплан и больше чем овладение техникой, хотя она — и то и другое.

Политработа во всех ее формах — это та же БП, потому что вырабатывает дисциплинированного и классово стойкого бойца, способного победить в предстоящей последней и решительной борьбе. Физкультура — опять БП, потому что закаляет физические силы, готовит к труду и бою.

БП — это не программа, а вся жизнь. Разве чрезмерное увлечение прогулками под ручку с девицами призывного возраста не отрывает от корабля? Разве стоянка на берегу не разваливает дисциплины?

Даже такая мелочь, как «козел», по виду вовсе невинная игра в домино, и то может навредить. Под громкое шлепанье костей начинается подначка, проигравшего водят на шкертике и кормят сырой капустой, развлекаются, но выходит обидно, и это часто подрывает товарищескую спайку. Кроме того, «козел» заразительнее насморка и, если привяжется, не отстанет. То же звонкое шлепанье отвлекает от деловых бесед, общественной жизни и даже службы. Бывали орлы, ухитрявшиеся по боевой тревоге залезать под какой-нибудь подходящий чехол и там драть своего бессмертного серого козлика.

БП  это вся жизнь, и этой жизнью живет огромное большинство краснофлотской массы. Учатся, добиваются лучших показателей работы, снижают количество дисциплинированных проступков и опять учатся.

Люди приходят на флот от станка и плуга, не имеют ни малейшего представления о многосложной судовой технике, о нелегкой морской службе, о трудном быте. Они попадают в новый мир, где даже вещи называются по-другому: лестница — трапом, кухня — камбузом и кровать — койкой, где многим береговым понятиям не может быть места.

К краснофлотцу предъявляются большие требования. Мало держать в идеальном состоянии свое заведование, надо самого себя держать в еще лучшем виде. Мало дисциплины производственной, нужна дисциплина воинская, строгое отношение к самому себе, к своей личной жизни и даже к своему внешнему виду.

В недоброе старое время методика выработки бойца была проста и примитивна: сперва — свирепая муштра экипажа, потом — механическая зубрежка специальности, короткий линек в руках боцмана — тот самый линек, о котором говорилось, что он — самая длинная снасть на корабле, потому что достает куда угодно. В виде официального подкрепления действовал дисциплинарный террор, а в виде неофициального — зуботычины. 

Однако недоброе старое время закончилось в прорубях Гельсингфорса и Кронштадта.[53] Переменилась страна, переменилась целевая установка флота, переменилась методика.

Флот — дело самих краснофлотцев, так же как промышленность — дело рабочих. Промфинплан завода доводится до каждого станка, и так же до каждого бойца доводится БП.

Вечером в кают-компании было собрание всего среднего и младшего состава, всех партийных и комсомольских работников.

— Товарищи! — сказал командир корабля. — Завтра мы идем на минную постановку, а сейчас проведем подготовительную военно-политическую игру.

Игра была серьезная, куда серьезнее «козла», и требовала от игравших значительно большей квалификации. Минная постановка должна была происходить в осложненной обстановке, командир детально до последней мелочи доложил операцию и сразу повернулся к вахтенному начальнику Посохову.

— Что вы делаете, обнаружив неприятельский перископ?

Вахтенный начальник встал и распорядился.

— Хорошо... Ночью мы можем встретить разные суда. На сколько миль светят бортовые отличительные огни? Товарищ старшина-сигнальщик Красицкий!

— На пять миль, товарищ командир.

— На три. А что обозначают два белых топовых[54] и под ними один зеленый? — Обвел глазами присутствующих, видимо доискиваясь, кто может не знать такого пустяка, и остановился на стажирующимся курсанте Кузнецове. — Вы, товарищ курсант.

— Быстроходное паровое судно идет правым бортом к нам, товарищ командир.

Охваченный внезапным легкомыслием, я пишу вахтенному начальнику Порохову: «Что означают два красных и под ними один белый?» — «Трамвай номер пять идет на нас — правильно?» — отвечает он. Лицо его при этом не теряет подобающей случаю серьезности.

— Товарищ Бельцев, — продолжал командир, — как будете готовить мины к постановке?

Бельцев, главный старшина-торпедист, рассказывает, смакуя каждую подробность. Он человек обстоятельный, и ему нравится разъяснять. Поочередно выступают остальные командиры и специалисты. Иные утверждения кажутся спорными и обсуждаются до полной ясности. Наконец встает комиссар. Его дело — политическое обеспечение операции:

— Как развернете работу, товарищ Никифоров?

Артстаршина, он же отсекр Никифоров, говорит о собраниях и стенгазете.

— Перед операцией выпустили номер, а в ходу походный бюллетень, — добавляет старшина-сигнальщик и редактор стенгазеты Красицкий. — Особое внимание на отстающих. Всех по фамилиям переберем, кого за что.

Бельцев, в дополнение к своим торпедным обязанностям работающий за политрука, предлагает вызвать «Лассаля» на соцсоревнование по всем специальностям.

— Правильно, — соглашается старший механик, — только надо и у себя между секторами заключить договоры, — и с внезапной яростью начинает говорить о бездымности, экономии топлива и прочих механических делах.

Постепенно все становится очевидным и промеренным, постепенно материал обсуждения исчерпывается.

На следующий день «Лассаль» был побит по ряду пунктов, но победил по другим. Остальные миноносцы тоже показали, на что они способны. Выхватывая друг у друга секунды в приемке мин, состязаясь показателями работы машинных команд на скорость, выполняя сигналы, корабли чисто и четко провели сложную операцию.

Эти самые корабли в 192 году были извлечены из железного лома, а подавляющее большинство плававших на них людей всего несколько лет тому назад даже не видали моря.

Как оказалось возможным этого достичь? Только так, как это было достигнуто — советским методом и большевистской работой. Другого способа не было и нет.