Плавучую батарею звали «Мирабо». До весны 1920 года она была самой обыкновенной землеотвозной баржой — в своем брюхе таскала жидкий ил, добытый со дна Азовского моря землечерпалкой Мариупольского порта. имени у нее тогда не было. Был просто какой-то номер.

Землеотвозную баржу вряд ли можно считать грозным боевым кораблем. Однако белые, отступая, увели с собой в Крым все сколько-нибудь годные для вооружения суда, а потому нам пришлось взять в работу негодные. Баржу за неизвестным мне номером поставили к стенке, очистили от ржавчины и остатков грязи и в несколько дней превратили в военный корабль.

Превращение было осуществлено очень просто: на палубу на креплениях, изготовленных мариупольскими железнодорожными мастерскими, установили прибывшую из Балтики старую и не совсем исправную шестидюймовую пушку, а в трюмах поверх открывающегося днища положили деревянный настил и на нем устроили стеллажи для боезапаса.

Покончив со всеми этими делами, окрасили баржу серым цветом и красной краской вывели на ее носу надпись: «Мирабо».

Вероятно, строители ее не слишком хорошо были знакомы с историей французской революции, иначе они не дали бы ей такого имени.[42] Впрочем, не обладая достаточной исторической подготовкой, они все же с немалым успехом делали свою собственную историю. А делать ее было непросто. В распоряжении противника был весь Черноморский флот: крейсера, настоящие миноносцы и превосходные канонерские лодки, и воевать против них барже «Мирабо» было по меньшей мере затруднительно.

Собственного хода у баржи не было, и в бой она ходила на буксире колесного парохода «Красный Таганрог». Команда жила в артиллерийских погребах и на палубе. Больше всего беспокойства доставляли хранившиеся в этих самых погребах заряды бездымного пороха. Во-первых, волна запросто пробивалась сквозь деревянные настилы трюмов, угрожая подмочить порох, а во-вторых, примус, на котором готовился обед, приходилось выносить куда-нибудь подальше от погребов, на верхнюю палубу, и это было неудобно. Все же как-нибудь воевать можно было, тем более что погода стояла превосходная.

Баржу «Мирабо» вместе с «Яковом Свердловым», «Маратом» и «Революцией» зачислили в дивизион плавучих батарей.

Начальника дивизиона плавучих батарей звали товарищ Грачев. Был он до назначения простым комендором, революционным матросом Черноморского флота, а раньше, до службы, рабочим или крестьянином — не знаю. Был еще очень молодым, и по виду его отнюдь нельзя было сказать, что он обладал немалой физической силой.

В Мариуполе спешно вооружались новые боевые корабли — такие же землеотвозные баржи, но с собственными машинами, и поднятый со дна, два года пробывший в подводном плавании ледокол.

Противник когда угодно мог ударить с моря и уничтожить весь этот строящийся, пусть сомнительный по своим техническим качествам, но единственно возможный и совершенно необходимый на Азовском море Красный Флот.

Грачев получил задание с одной из своих батарей выйти к Белосарайской косе и, в случае появления неприятельских кораблей, по возможности оказать им сопротивление.

Исполняя это задание, он взял на буксир «Красного Таганрога» батарею «Мирабо» и вышел в море. Грачев пошел на «Таганроге», потому что только с его мостика мог управлять маневрированием этой громоздкой флотилии.

Море было сплошь покрыто жирной зеленью и больше было похоже на зеленые щи, чем на настоящее море. Это неприятное явление известно на Азовском побережье под названием «цветение» и своим происхождением обязано каким-то плавающим на поверхности крошечным водорослям. Команду «Мирабо» оно все же не смутило. Как только буксир с батареей отдал якорь у косы, с разрешения начальника дивизиона все, кроме вахтенных, полезли в воду, потому что стояла нестерпимая жара.

Два дня прошли совершенно мирно: утренний чай, купание, обед, купание, ужин, снова купание и, наконец, сон; но на третье утро в западной части горизонта над самой оконечностью косы появились две тонкие мачты и между ними высокая труба.

Сразу была дана боевая тревога, и «Красный Таганрог» стал сниматься с якоря. Через двадцать пять минут можно было в бинокль определить, что появившийся на горизонте корабль либо «Страж», либо «Грозный» — и в том и в другом случае вооруженная двумя шестидюймовками канонерская лодка белых.

Через тридцать две минуты неприятель открыл огонь. Батарея «Мирабо» на буксире «Красного Таганрога» обладала втрое меньшим ходом и вдвое слабейшим вооружением, нежели ее противник, но задумываться над этим не имело никакого смысла, а потому начальник дивизиона Грачев пошел на сближение и тоже открыл огонь.

Снаряды белых ложились близкими перелетами, а затем накрытиями — высокими деревьями разрывов по обоим бортам буксира и баржи; снаряды «Мирабо» ложились как будто бы тоже неплохо, но попаданий пока что не было.

Так прошли первые пятнадцать минут боя. На шестнадцатой, при очередном выстреле шестидюймовки «Мирабо», произошла неприятность. Два человека из орудийной прислуги навзничь полетели на палубу, и стоявший на самом носу батареи ее командир в мегафон крикнул Грачеву:

— Прорвало обтуратор! [43] 

Грачев покачал головой. Запасных частей на «Мирабо» не было, весь скудный запас дивизиона плавучих батарей хранился на «Красном Таганроге» в каюте начальника. Каюта эта, к счастью, помещалась прямо под мостиком, и через минуту запасное обтураторное кольцо было уже в руках у Грачева. Теперь оставалось доставить его на «Мирабо», но это было значительно труднее. И еще нужно было установить его на место. Справится ли с таким делом команда батареи?

— Слушай, — сказал Грачев командиру «Красного Таганрога», — я, пожалуй, перейду на «Мирабо».

— Как? — удивился командир. Удивился потому, что «Мирабо» был на расстоянии пятидесяти сажень, а начальник не умел плавать — это он знал наверняка. Удивился и даже всплеснул руками.

— Не маши крыльями, — строго ответил ему Грачев. — Иди себе дальше вперед. — Подумав, добавил: — Курс иногда меняй, чтобы сбить им пристрелку. — И пошел на корму.

На корме снял свой новенький белый китель и оказался в тельнике. Затем вынул из кармана носовой платок и пачку табака, переложил их в карман кителя и китель аккуратно повесил на крышку кормового люка.

Крикнул на «Мирабо»:

— Разбирайте замок!

Взял в зубы обтураторное кольцо, обеими руками схватился за вытянутый струной буксирный трос и с кормы «Красного Таганрога» шагнул в воду. За все время стоянки у косы он ни разу не купался и теперь был очень удивлен — вода оказалась гораздо теплее, чем он ожидал.

Но она хватала за ноги и тянула вперед, подбрасывала из стороны в сторону и вырывала из рук дрожавший мелкой дрожью стальной буксир. Нужно было как можно быстрее спускаться по этому буксиру, но ладони уже разорвались в кровь, а тяжелый трос на середине провис до самой воды. Зеленая волна перехлестывала плечи и била в лицо.

Это было неприятно, но еще противнее был вкус тавота[44], которым было промазано обтураторное кольцо. К горлу подступила нестерпимая тошнота, и, чтобы удержать ее, Грачеву пришлось напрячь все свои силы. Совсем рядом вода взлетела высоким прозрачным столбом, и воздух ударил коротким громом.

«Разрыв», — подумал Грачев и внезапно заметил, что выпустил буксир. Судорожным движением бросился вверх и снова ухватился за него.

От этого тошнота стала еще сильнее. Настолько сильной, что дальше бороться с ней было невозможно. Пришлось вынуть кольцо изо рта, повиснуть на одной руке, и его стало рвать. Это было досадно — пропадало драгоценное время.

Наконец все-таки наступило облегчение, и кольцо, промытое морской водой, на вкус показалось менее мерзким. Можно было двигаться дальше. Грачев тряхнул головой, но от этого фуражка неожиданно съехала ему на глаза. Очень жаль ему было эту фуражку, но делать было нечего. Еще раз тряхнул головой, сбросил ее в море и, перебирая руками по буксиру, снова двинулся в путь.

Теперь буксир резко поднимался вверх. Совсем близко был тупой нос «Мирабо» и под носом белый на яркой зелени бурун. Но в руках уже не оставалось силы.

До форштевня[45] «Мирабо» Грачев все-таки дотянулся, а там его подхватили на руки. Он еле держался на ногах, но тем не менее пошел к пушке и сам сменил на ней обтураторное кольцо.

Через семь минут после аварии «Мирабо» снова открыл огонь и один из первых своих снарядов положил прямо под нос противнику.

Противник резко отвернул и полным ходом стал уходить. Похоже было, что он получил какое-то повреждение. На двадцать седьмой минуте после начала бой закончился.

Теперь Грачев приказал «Красному Таганрогу» возвратиться на место стоянки, осмотрел обоих моряков, обожженных пороховыми газами, и, кивнув головой, сказал:

— Небольшое дело. Пройдет.

Потом провел рукой по мокрым волосам и вспомнил:

— Фуражку утопил. Акт написать надо.