В 1918 году они были почти такие же, как сейчас, и разгуливали почти в такой же форме. Была, впрочем, мода на классический клеш, шириной, если не в Черное, то по крайней мере в Балтийское море, и еще была мода на открытую волосатую грудь. Модам, впрочем, следовали не все — иным было некогда.

Война шла на все стороны. Фронты обозначались в любом направлении, в их полосе оказывалась вода, и в воде заводились плавучие чудеса. Плавучее чудо — это дредноут[35] из баржи, крейсер из колесного парохода, миноносец из лайбы[36]. Чтобы их сочинить и построить, нужна была дерзость, чтобы на них плавать, требовался неунывающий характер, чтобы с ними победить, был обязателен революционный пафос.

Людей и пушки можно было перебросить с Балтики — неисчерпаемого резерва Красного флота Гражданской войны. Корабли находились на месте. Всё, что плавало, могло стать боевым кораблем.

О том, как Волга стала морем, стоит написать роман. В Нижнем неожиданно появился военный порт, и Сормово внезапно перешло на производство речных броненосцев: на колесный буксир — колесные сухопутные пушки в башнях чуть ли не из котельного железа. Под лафетом штырь, верти за хобот, не высовывайся, и — все в порядке.

Нужно было побить чехов, успевших вооружить лучшие пароходы. Чтобы усилить флотилию, каналами из Питера потащили миноносцы. Они требовали больше воды, чем позволяли правила безопасности на шлюзах. Шлюзовики плакали, но накачивали. На перекатах не хватало глубины — все равно тащили волоком. Тащили на буксирах, а сзади на баржах везли уголь, колосники из котлов, снаряды, орудия, мачты, шлюпки и барахло. Очень торопились.

В первом же бою отбросили белых, а потом начали прорываться в тыл. Казань взяли очередным прорывом.

Люди творили революцию, а заодно создавали необычайную сюжетную прозу, туго набитую действием и романтикой. Боюсь, что ее занимательности они не ощущали.

«Прыткий» однажды наскочил на протянутую чехами цепь, засел на ней винтами, носом приткнулся к мели и сразу же ощутил, что против него на берегу стоит батарея шестидюймовых гаубиц. Ничего — вылез.

В другой раз на Каме, куда уже загнали белых, нагнали баржу с буксиром.

— Что везете? — спросил с головного миноносца командующий.

— Большевистскую сволочь, ваше благородие, — любезно ответил караульный фельдфебель[37], не разобравший прокопченного красного флага.

Они везли пленных красных. Живых вперемешку с умершими и умирающими от тифа. Трюмы бржи были набиты до отказа и по первому тревожному признаку их забросали бы гранатами.

— Болваны! — рассердился командующий. — Поворачивай назад. Мы вздули красных. Приказано все вернуть.

Фельдфебель не удивился. Приказано, значит слушайся. Буксир тоже не протестовал и повернул. Когда караван привели к себе, караул аккуратно и по всем правилам сменили и строем отправили куда следует. Велели винтовки поставить в козлы, дали супа, а потом заарестовали.

Положения были необычны и неправдоподобны. Подводные лодки везли до Волги по железной дороге, а когда подвезли, увидели, что спускать их негде, не хватает ширины в затоне. Строй целую новую ветку или делай что хочешь. Тогда их спустили бортом — вещь совершенно неслыханная в судостроении.

Один из миноносцев отдыхал у берега и подвергся кавалерийской атаке — тоже редкостная комбинация. Миноносец, однако, не растерялся и атаку отбил.

Миноносцы вообще не терялись, да и плавучие чудеса тоже. Волга стала красной.