И еще хуже бывает, еще глупее.

Проснулись офицеры — рукой не пошевелить, губы растрескались, еле дышат, в поту плавают.

Вызвали фельдшера — удивительно.

Обследовал чай:

— Брусничный чай — самое потогонное, и слишком большая доза. Вредно отражается на сердечной деятельности. Вот порошки.

А какое лекарство у фельдшеров: от зубной боли и от дизентерии одни порошки — белые и кисленькие, кажется, салол.

Разделись и легли голые на мокрый брезент на палубе.

Восемь часов. Солнце белое, жжет насквозь, на море смотреть не хочется — до самого горизонта гладкий бульон, и небо пахнет машинным маслом.

На зубах скрипит уголь, и железную палубу рукой не тронешь — горячая. Горячая и пульсирует, даже мягкой становится. И все становится мягким, только солнце твердое и жесткое.

Белое, прозрачное солнце, и миноносец стал белым и прозрачным, а в голове ровно гудит вентилятор.

— Нельзя спать на солнце. — Старший обмахивается фуражкой, лежа на животе и опираясь локтями о брезент. — Голова заболит.

На поручни навязали простыню — в тени легче.

Чижук стоит на корме и бросает красивые четверки чая в воду. Бросит и смотрит.

Блестит золотая обертка, блестит рыжая голова Чижука, и солнце блестит — глазам больно.

И опять ускользает миноносец и остается только белая кильватерная полоса за кормой.

Она тянется, вероятно, до самого Трапезунда и привязывает людей к берегу, потому что кораблю от нее не уйти, никуда не уйти. Из самой груди по гладкой воде бежит до Трапезунда и из Трапезунда до Батума. Только в Батуме мне нечего делать, а в Петербург она не тянется. Поезда кильватерной струи не оставляют, и потому в Петербург мне не попасть.

Десть часов.

Капитан стоит голый в туфлях и фуражке, на шее бинокль на ремешке, в руках пакет.

А слева по носу круглым фиолетовым пятном лежит мыс Вона.

Неинтересен этот пакет. Хорошо бы мороженого или хоть холодный душ.

Капитан медленно и внятно читает. Кажется, просто, только никак не понять, что там наворочено в этой инструкции.

— Обстрелять Самсун, отвлечь внимание противника, демонстрация, — слова прыгают и блестят, как свертки чая.

Капитан скажет и посмотрит:

— Господа, я вижу, что вы ничего н понимаете, понимать нечего. Будем стрелять по Самсуну. Все!

Боцман вооружил брандспойт, и все полезли под струю, с туфлями и фуражками.

Только вода теплая.

А в два часа с востока пришла туча и сплошным ливнем вымыла море. Потом обогнала миноносец и проследовала дальше. Выглянуло оствшее солнце, миноносец заблестел, прибавил ходу, весело стало, и люди заговорили.

А к четырем часам поднялась из воды белая, круглая гора, у подножья куча белых камешков.

Это Самсун.