Есть такая песня:

Как хорошо служить на флоте...

Поют ее те, кто на флоте не служит, а если и служит, то в штабе. Может, в штабе вправду хорошо служить — я не служил. И еще говорят — комфорт и разнообразие.

Хорошо бы поймать одного из этих певцов и посадить на миноносец: комфорт отменный — двадцать пять ходовых дней в месяц, на две вахты, а наверху — изобретательный штаб (это для разнообразия).

В Трапезунде для «Стойкого» готово оперативное задание. На пакете написано: «Вскрыть в десять часов девятнадцатого июня у мыса Вона».

Капитан вертит и ругается:

 — Зунгулдачит начальство (есть такой порт Зунгулдак: когда требуется реляции печатать, посылают флот его обстреливать). Что ж, позунгулдачим!

А на миноносце потекла цистерна с питьевой водой и в кают-компании вышел запас чая. Чинят цистерну, а строевой Чижук бегает по городу за чаем.

Воду дала «Дакия». Нюхает старший воду — луком и керосином пахнет.

— Что они полоскали в этой воде?

Однако судовая собака Распутин пьет. Значит, ничего, можно.

Грузят уголь. Черным потоком льют пленные турки, черной пылью набиты цветные лохмотья.

Страшные рожи, только глаза большие, белые. Еле ползают.

— Почему как пешие воши?! — кричит боцман.

Не помогает.

А в кают-компании рахат-лукум растаял и протек через решетчатую вазу на скатерть.

Температуру определить нельзя; термометр до сорока по Реомюру[29], долез доверху и встал — дальше некуда.

Очень недоволен механик — плохой уголь, таким в бабки играть можно, а котлы топить не следует.

Плохой уголь хрустит под ногами, на зубах, в нос и в глаза лезет. Из машины пахнет кислой капустой, а если заглянуть в машинный люк, то увидишь: желтый электрический свет и желтые машинисты, пот и масло пополам. Жужжит динамо, крутятся сплошной серебряной полосой мотыли, а в дальнем темном углу донка фыркает.

К вечеру кончили погрузку, скатили палубу.

Дымится палуба, от людей идет дым. Миноносец отдыхает.

Чижук принес чай — самый лучший. Правда, обложка золотая и стоит очень дорого — пять фунтов[30] принес.

В час ночи отдали концы и осторожно поползли мимо затопленного парохода, по створу двух красных огоньков, а потом налево.

В море спокойно.

Пьют чай. Старший Котя Криницын поболтал чай ложечкой, посмотрел на свет и понюхал:

— Это от воды. Кладите побольше сахару!

И Сергей Владимирович, капитан, согласился.

Хорошо попить чаю, а потом лечь на подрагивающую койку в узкой каюте.

Вот лежу и слушаю: двери зубами лязгают, стаканы в буфете дребезжат, вода за бортом урчит, а в соседней каюте храпит механик, так храпит, что от воды не отличишь.

Приятно лежать и слушать. Глухо стучит машина, капитан торопится.

Крепко вертит машина винты, и сон крепкий будет.

Ударили звонки: не будет тебе сна! Вскочил с койки. Боевая тревога. Выскочил наверх, зацепился ногами за комингс[31] люка и стукнулся зубами о чей-то сапог.

— Где неприятель?

— Нет неприятеля.

Это сигнальщик задремал и прислонился к авральному звонку.

И такое бывает.