Над самой головой густо ревел вентилятор третьей кочегарки. Он ревел, как пожар, час за часом всплошную, все тем же страшным голосом, и от него не было никакого спасения.

В открытой двери камбуза ходило темное море. Оно выгибалось огромными полосатыми волнами, вырастало выше ростр,[3] громом обрушивалось на борт, потоками хлестало по палубе, а потом стремительно падало вниз. Тогда в двери качалось небо почти такое же темное и тоже полосатое.

Но хуже всего был запах — мокрый пар и вязкий запах щей из котла на плите, нефтяной перегар и горелое масло от самой плиты.

— Не могу, — беззвучно сказал кок Якумов. — Не могу больше.

И за непрерывным вентиляторным ревом подручный на камбузе строевой^{1} Сизов угадал его слова.

Сизов тоже больше не мог, но молчал. Судорога перехватывала ему горло, и тяжесть в груди не давала дышать, но на ужин готовились мясные щи и макароны, и все должно было быть в порядке.

На Якумова надеяться не приходилось: схватившись за мясорубку, он всем телом тянулся к мусорному ведру.

Нужно было не смотреть и не думать — делать дело. Форсунка фыркала и плевалась дымом: ее следовало отрегулировать. И еще пора было мешать макароны. Сизов двинулся к плите, но сразу все повалилось вправо и палуба ушла из-под ног. Поскользнувшись, он попал рукой на раскаленный чугун и на эту руку уперся всей тяжестью. Рванулся назад, но слишком поздно.

Теперь было совсем плохо. Все тело дрожало мелкой дрожью, и в глазах окончательно потемнело.

— Слушай, — над самым ухом говорил голос Якумова, и не сразу он понял, что Якумов держит его за локоть. — Ты ее мылом, руку.

Мыло было холодное, и от него полегчало. Еще легче стало оттого, что вентилятор неожиданно снизил тон и на самой низкой ноте замолчал.

— Прекратили котел номер три, — сказал Сизов, чтобы услышать свой голос.

Якумов не ответил: его снова рвало.

Сизов вздохнул и взялся за форсунку. Она послушалась сразу. С макаронами одной рукой управиться было труднее. Сдвинутая в сторону крышка котла на каждом размахе угрожала падением, а сами макароны змеями опутывали чумичку[4] и упирались. Все-таки Сизов управился.

— Соль... — с трудом выговорил Якумов. — Попробуй ты, я не могу. Не разберу.

Он сидел на палубе с совершенно белым лицом и растерянными глазами.

— Какая соль? — не понял Сизов.

Якумов облизал губы и махнул рукой.

— Щи попробуй, может недосолены.

Это было труднее всего. От одной мысли об этом в горле поднимался тугой ком, но делать было нечего. Сизов мотком стрижки вытер лицо и осторожно поднял крышку котла со щами.

И сразу дробным боем забил звонок боевой тревоги.

Фуражка, бушлат, противогаз. Бегом на свое место у первого орудия. Но в дверях Сизов остановился.

— Иди, — сказал Якумов и встал шатаясь. По боевой тревоге его место было у той же плиты, за теми же котлами и чумичками. — Иди! — рассердился он. — Чего стоишь?

И Сизов спрыгнул на палубу.

Скользя по мокрой стали, хватаясь за штормовой леер, внизу бежали черные люди.

— Стойки не рубить! — прокричал чей-то голос с носа, и второй, поближе, повторил: — Стойки не рубить!

Еще бежали люди, теперь прямо по воде, сквозь летящую пену. И другие люди, гремя железным трапом, бежали наверх, на ростры.

Потом наступила пустота и неподвижность. Все на своих боевых постах, и все ждут. А его, кока Якумова, боевой пост был все тот же: у щей с макаронами, в кислом камбузном пару. Но бой или не бой, пусть хоть газовая атака, а за щами смотреть нужно. Это служба. И та же служба старшему механику в бою определила место рядом с коком. В камбузе, в географическом центре корабля.

Отдуваясь, Иван Кузьмич взобрался по ступенькам, сразу развернулся и своей широкой спиной занял всю дверь. Так ему было удобнее.

Он был очень опытным командиром и видел даже то, на что не смотрел. Он видел, как, качаясь от слабости, Якумов зачерпнул щей, подул на чумичку и попробовал, а потом бросился к мусорному ведру.

Впереди с удвоенной силой заревели вентиляторы второй кочегарки, сзади таким же ревом отозвалась четвертая. Наверху зазвонил телефон, и голос электрика ответил:

— Правый прожектор!

На палубе было тоже безлюдно, и вдоль борта шла та же длинная, скользкая волна. Только шла она быстрее и весь корпус дрожал по-новому.

Иван Кузьмич приложил руку к переборке. Был почти полный ход, но за машины беспокойства не было.

Якумов вернулся к плите. Теперь он держался на ногах только из упрямства. Вероятно, не видел толком, что делает, потому что никак не мог закрыть крышку.

Громко шипела вода, и корабль, тяжело переваливаясь, покатился влево. Ложились на боевой курс атаки невидимого отсюда линкора.

Якумов вытер руки и прислонился к переборке.

— Плохой из меня моряк, товарищ командир, — вдруг сказал он и сам удивился, почему сказал.

Иван Кузьмич повернулся к нему лицом. Что значит болезнь! Адмирал Нельсон всю жизнь блевал, но флотом командовал. Только здесь и сейчас об этом говорить не приходилось.

— Вы отличный моряк, товарищ кок, — сказал он. — Держитесь! — Вспомнил друга Лунина и улыбнулся.