В каюте старшего механика было полутемно. Справа серым диском светил иллюминатор, спереди смутно белели такие же круглые циферблаты манометров. Книги, перед походом лежавшие аккуратной стопкой, расползлись по всему столу, но собирать их не хотелось.

Иван Кузьмич сидел на койке, всей грузной спиной привалившись к дрожащей стальной переборке. Он мучительно ощущал тяжесть своего тела и не имел над ним никакой власти.

Дым был оттого, что в нефть попала вода. Перешли на другую цистерну и ликвидировали. Но пришлось еще раз подниматься на мостик, докладывать  и объясняться под холодным взглядом командира корабля.

— Товарищ командир корабля... — тихо сказал Иван Кузьмич и, с трудом подняв руку, потер лоб.

Кажется, это было всего пять лет назад. Может быть — шесть, никак не больше. Товарища командира корабля тогда попросту звали Пашкой и был он всего лишь курсантом военно-морского училища. И малость путал по механической части, а за помощью приходил в каюту к нему, тогда трюмному механику крейсера «Аврора». Без разрешения не садился и слушал внимательно.

А в Осло на берегу объелся шоколадом и, вернувшись на корабль, сочинял всякие небылицы, в которых, как в кино, были автомобильные катастрофы, таинственные записки, прелестные девушки и он сам. Так хорошо заливал, что прославился. По его фамилии все не слишком правдоподобное стали называть «рыбье заливное».

Потом встретились на этом самом «Баумане». Пашка Рыбин уже стал судовым минером. Служил хорошо и развлекался не хуже. Однажды затеял возню с другом артиллеристом, со стаканом воды гнал его по кают-компанейскому коридору, налетел на тогдашнего командира корабля Семена Плетнева и с ног до головы его облил.

Плетнев Пашку любил по-отечески, а потому взял за шиворот, сунул головой в умывальник и держал под краном, пока вся вода не вытекла из бака.

Впрочем, это было не по существу. Рыбин по специальности имел первое место на дивизии и корабль получил за дело. Молодых выдвигать нужно, но что делать со старыми механиками?

В нефть попадает вода, и в турбовоздушном насосе правой машины обнаружились стуки. А в правой — все молодые, кроме самого хозяина, Франца Неймана. А Нейман осенью демобилизуется.

Зимой ремонт и летом походы. Экономия топлива, борьба с аварийностью, и еще Клест с плитой лезет. Что делать старому механику?

В среднем ящике стола лежит письмо. Приглашают преподавать в военно-морское инженерное. Дело хорошее и нужное. И никакой механик не сдаст, и никакой Клест не привяжется. И еще Ленинград. Пожить со своей семьей, наконец познакомиться с собственными детьми.

Но если другой жизни, как на корабле, не видел, а к этой привык?

— Что тогда? — вслух сказал Иван Кузьмич и с удивлением заметил, что в каюте почти совсем стемнело. Значит, он очень долго раздумывал, а это было ни к чему. Если дело не делать, надо спать.

— Спишь, механик? — из коридора спросил неожиданный голос комиссара Лунина.

— Не сплю, — неохотно ответил Иван Кузьмич.

Лунин вошел и закрыл за собой дверь. В темноте наткнулся на стул, отшатнулся и тяжело сел на край койки.

— Чего же, черт, без света сидишь? Ноги из-за тебя переломать можно.

— Отдыхаю, — и Иван Кузьмич в темноте улыбнулся. — Сам виноват, что ноги длинные.

— Ты старый хрен, вот ты кто, — сказал Лунин и потер ушибленную ногу. — Курить у тебя есть?

Папиросы лежали на столе. Иван Кузьмич нашел их ощупью. Когда зажигал спичку, по привычке взглянул на манометры. Давление пара было нормальное.

В коридоре зазвонил телефон, вдалеке лязгнула какая-то крышка люка, рядом за бортом прогудела большая волна. Лунин умел молчать, и это было отлично.

— Не пойму, — вдруг сказал Иван Кузьмич. — Возьми Семена Плетнева. Был он у царя матросом, через все на свете прошел, сейчас дивизией командует, а сам молодой.

— Так, — согласился Лунин.

— И возьми теперешнюю молодежь. Вел их тот же Семен, и росли они в хорошее время. А какими выросли? Вот Пашка Рубин чуть не капитаном второго ранга стал. Почему? Не понимаю.

— Это верно, что не понимаешь, — не сразу ответил Лунин. — А должен бы понимать. Не по первому году служишь. Хотя такого и первогодник не придумает.

Иван Кузьмич молчал.

— Знаю, как это у тебя получилось, — продолжал Лунин. — Вторая кочегарка надымила, и тебе, между прочим, за дело припаяли. И еще Клест тебя обидел.

— Брось, — отмахнулся Иван Кузьмич. Было неприятно сознавать, что Лунин прав, и хотелось и его, и себя уверить в противном. — Просто служба не так идет. Помнишь, как у Семена было?

В темноте папироса Лунина описала широкую дугу. Он стряхивал пепел в умывальник.

— Молодые, говоришь? — спросил он. — Чудак ты, я тебе скажу. И разве можно молодых с Семеном равнять? Тот все дело насквозь знает, а этим каково? Учиться в свободное время, когда его нет? Или на ошибках, когда ошибаться нельзя? И в полной мере отвечать за корабль и боевую операцию вот в такую погоду. Легко, по-твоему, в двадцать шесть лет?

Иван Кузьмич не ответил.

— Точка, — сказал Лунин. — Теперь о твоих молодых потолкуем. Здорово они у тебя блюют, особенно в правой.

Иван Кузьмич отвернулся. О правой машине не то что говорить, даже думать было трудно.

— Нейман там. И главный старшина к ним похаживает. И я смотрю. Ничего не случится.

— Один Нейман? — переспросил Лунин. — А что будет, когда Нейман уйдет?

Иван Кузьмич расплющил папиросу в пепельнице. Неужели даже сейчас, на походе, нужно об этом говорить?

— Сам знаешь, — с трудом ответил он. — Не хочет на сверхсрочную, и все. Я по-всякому убеждал, и не хочет.

— Значит, плохо убеждал.

Упрямые машины и упрямые люди. И разговоры все как один. Иван Кузьмич почувствовал слабость во всем теле. Может, он в самом деле стареет? Может, действительно пора на берег?

— Я сделал что мог. Теперь ты через коллектив действуй.

— Забудь про коллектив. Ты его командир, ты и отвечаешь. С коллективом у меня особый разговор, а ты свое дело делай. — И неожиданным, совсем другим голосом закончил: — Такие дела, дружок... Ты держись.