Морская служба полна романтики, борьбы со стихиями, внезапных ударов судьбы и прочей чепухи. Служба, конечно, хорошая, только не насчет романтики. Чтобы испытать всю прелесть приключений на море, следует быть зубным врачом или заведующим канцелярией, а в свободные часы читать Мариэтта[19], не выходя из своей комнаты, — заметьте!

Насчет внезапных ударов судьбы, так это действительно бывает. Только это вовсе не интересно... Например, собрались раз вечером несколько человек на «Ватерпасе», был такой тральщик в Аландии[20]. Чай пили, конечно, играли в кость. Самая мирная картина, однако вдруг потухло электричество, и вся кают-компания прыгнула влево.

Когда опять дали свет, то вместо передней переборки с двумя английскими девочками в рамках увидели серую стену, а на ней написано «Леопард». Чем вам не удар судьбы? Еле успели на палубу выбежать, кое-кто и в воду попал, пока выбирались.

Время было осеннее, гости приходили в пальто, а тут «Ватерпас» утонул потихоньку со всем барахлом. пришлось гостям под дождиком, в одних тужурках шагать по стенке порта домой, а командиру «Леопольда» извиняться.

Так ему говорили, а он все свое, и еще прибавляет:

— Барская у вас служба, в бой идете в лаковых полуботинках; если ранят — тут же чистенькая кроватка, а мы во вшах ходим, боя не видим, строим пехоте отхожие места, а если ранят случайным образом, ползем за шесть верст на перевязочный пункт.

Он — сапер и большой скептик в отношении своей профессии.

— Возьмите меня, — говорит, — на поход, если будет оперативное задание. Я теперь в отпуску и всегда мечтал быть моряком.

— Взять можно, — говорит командир, — а насчет оперативного задания — не беспокойтесь, мы их чаще, чем надо, получаем.

И верно, не успели доужинать, как появился рассыльный с пакетом из штаба. Пакет, как полагается: с пятью печатями и прошит. Написано: «Вскрыть на такой-то широте— и долготе в ноль часов сорок минут».

Сапер вовсе пришел в восторг и убежал со своим чемоданом. Ну, снялись в положенное время и пошли. Володенька, наш сапер, все похваливал и сидел около входа в кают-компанию, рядом с прожектором. Его туда посадили, чтобы под ногами не путался.

Что и говорить, приятно, когда миноносец дрожит под ногами на шесть тысяч лошадиных сил и пахнет машинным маслом. К тому же погода была тихая, а перед тем хорошо поужинали. Слева, на бульваре — музыка, справа, под самым горизонтом — луна, и вентиляторы торчат. Очень приятно.

Подняли ход до шестнадцати узлов, прошли поворотный бакан, легли вправо, и с этого началась «романтика». Командир на повороте взглянул на компас — и ахнул. Норд сотрит в корму. Как ни поворачивай — все в корму смотрит.

Сразу застопорили машины: потому по обе стороны минные поля, а бакан ушел в темноту. Полезли в нактоуз[21], а там красота: все медные части горят, как солнца, а регулирующие магниты на самый верх загнаны.

— Это, наверно, Онипко, черт собачий, вычистил, — удивленным голосом говорит командир, а лицо у него тмное, словно борода от волнения проросла.

Онипко, новый рулевой, был очень старательным рулевым. И верно, что Онипко, да что в этом толку, раз он заодно для порядка сорвал изнутри бумажку с записанными цифрами установки магнитов.

— Перпендикулярный магнит на «семь» кончался — не то тридцать семь, не то пятьдесят семь, — вспоминает Боба Высоцкий, вахтенный начальник.

— Ступай в болото, — благодарит командир. — Отдать якорь! 

Загремели якорным канатом и стали. Сапер Володенька прибежал под мостик и спрашивает:

— Значит, уже пришли? Долго здесь стоять будем? — И предложил купаться, а это нехорошие слова в такую минуту, и командир ответил ему что-то невежливое, только тот не понял.

Не спел он попросить объяснения, как слева из темноты встал огромный корабль и вплотную прошел черным высоким бортом. Ударила сильная волна, и корабль сразу исчез в потемках.

— Что это было? — спрашивает сапер.

— Дерьмо, — ответил сверху капитан, и саперу показалось, что он ослышался.

— Как его зовут? — спросил он какую-то черную фигуру рядом.

— Так и зовут, — ответила та и исчезла.

Наверное, остался бы сапер в недоумении, если бы Боба Высоцкий не объяснил ему, что это был большой миноносец и что он чуть нас не пропорол. А Боба имел время для объяснений, потому что командир только что предложил ему давать советы где-нибудь вне мостика.

Очень самолюбивый был Борис Степанович — командир. Другой бы срочно известил порт по радио, что не может идти в поход, попросил бы зажечь створ[22] и вернулся домой, а он встал на дыбы, заявил штурману, что наладит компас, скорее, разобьет себе голову на мине образца восьмого года, чем пойдет назад. Да, что и говорить, неловкое положение.

Володенька был очень потрясен, когда Боба разъяснил ему все. Через луну пролетела большая ворона. Вороны в море обычно не встречаются, и оттого было еще неприятнее.

— Боцман! — вдруг крикнул командир. — Снимаемся с якоря.

На баке зашевелились несколько человек и застучал шпиль[23]. А Володенька сразу представил себе кругом страшные мины. Он их видел на берегу, но там они не показались опасными, просто большие и круглые. Здесь они выглядели иначе. Стоят себе такие на сотню с лишком фут друг от дружки, между ними прозрачная серная вода, и страшно тихо.

Машины заработали малым ходом, и под носом сразу выскочило такое черное, что Володенька даже схватил кого-то за рукав.

— Бакан это поворотный, — успокоила его незнакомая тень голосом Высойкого. — Видите, на берегу мигалку зажгли, будем ходить кругом бакана, проверять компас... Так и есть, поворачиваем.

Конечно, дело это нешуточное — в потемках уничтожить девиацию[24] — и, пожалуй, не слишком верное; с этим всякий штурман согласится, да только командир был с серьезным характером.

Так и вертелись кругом бочки[25], как на карусели, пока у Володеньки не перепуталось все в голове, и он не ушел вниз. Пришел в кают-компанию и лег на диван. Никакого смысла торчать наверху, все равно, откуда на воздух лететь.

Очень трудно было Володе: и жизнь всю свою вспомнил, как в романах полагается, и пожалел, что не находится в отхожем месте на фронте — там куда уютнее казалось.

Хотя бы во сне умереть в объятиях приснившейся невесты, только где уж тут заснуть, когда в мине заграждения полагается восемь пудов тротила. А тротил Володенька знал. Выглядит он вроде застывшего на супе сала, но скрывает в себе неприятные возможности.

Вспомнился Борис Степанович такой, как стоял наверху на мостике. Сколько вместе выпито было, а не догадывался, что в нем тоже скрыты неприятные возможности.

Этакий человек может разорвать миноносец вернее восьми пудов тротила. И лицо у него на мостике было тротилового цвета — желто-бурое.

Конечно, если с непривычки представить, что вот сейчас под ногами рванет мина, так страху много будет. даже привычные люди и то избегают без дела соваться на минное поле. Для того и мины сделаны.

Очнулся Володя от звонкого удара и скрипа по борту. Одним прыжком перескочил с дивана к двери, а оттуда — на трап. Подальше все-таки. По палубе стучали бегущие ноги, и гремел железом штуртрос[26]. Пока Володенька взлетал по трапу, ему казалось, что сердце вот-вот изо рта выпрыгнет.

А наверху — туман, темно-серый такой, и где-то далеко слышен странно измененный голос командира (это он в мегафон говорил). Потом в ответ командиру слева из моря поднялся оглушительный вопль.

Однако Володе дальше пугаться было некуда, и он спокойненько залез к прожектору, куда вечером посадили. Все-таки свое место. И тут он сразу успокоился, потому что боцман, стоявший рядом с ним, перегнулся через поручень, плюнул в скользкую воду и не спеша выругался.

Когда Володя успокоился, он увидел у борта шлюпку, а на палубе в трех шагах от себя капитана, разговаривавшего с каким-то незнакомцем.

— Чего он орет, как слон бешеный? — спрашивает командир.

А тот что-то объясняет. Впрочем, долго не разговаривали, незнакомец перелез через поручни и вместе со шлюпкой расплылся в тумане.

— Что же это? — улыбнулся командир. — Это «романтика», оперативное задание.Тут три бандуры с минами заграждения идут на постановку, а мы их вдвоем с «Задорным» конвоировать будем, вроде собачек, значит.

Конвой — невеселое дело, малый ход и всякая путаница, только Володенька этого, конечно, не понял, но ему не понравилось, что с минами.

Больше того — было это в пять утра примерно, и Володеньку отправили досыпать. Разделся он и лег на диван с таким чувством, будто только что с третьего этажа выскочил: в ушах шумит, и легко как-то, ну и заснул, конечно, сразу.

Но даже во сне страшно было и почудилось, что по причине вращения Земли делается какая-то несносная тряска, а в животе — мина заграждения толкается, вот-вот взорвет, и вдобавок прет в пищевод.

От этого и проснулся. Замечательное дело: проснулся ногами вверх, вскочил — и вдруг все направо повалилось. Только уперся руками в стену, как она пошла назад. Посмотрел на люстру — и противно стало: висит себе градусов на тридцать в сторону. Но как посмотрел Володенька на люстру, так и понял сразу свой сон, и пошел, держась за предметы и пошатываясь, по направлению к уборной.

Смеяться над этим, конечно, нечего. Вынули поэтому Володеньку из уборной, обмыли, обласкали, положили в каюту механика, а сбоку таз приделали, если что.

Самое скверное дело — это ходить малыми ходами в свежую погоду. Как угодно болтает, только что вверх ногами не ставит. Опять же походу было больше чем н сутки.

Вечером Удод-вестовой заходил к Володе и предлагал покушать, фаршированные помидоры были. Только ими и спасались на качке, компактные, и можно есть холодными.

— Не хочу! — закричал Володя. — Круглые они!

Удод отскочил, даже головой о дверь ушибся. А на следующий день опять отказался кушать Володя. Уже ни мины, ни помидоры не пугали, только скучно было. Ничего не сказал, грустно так помотал головой и посмотрел в пустой таз. Ему бедному даже крыть было нечем.

Приходил механик и жаловался, что у него текут холодильники, прибегал Боба со всякими новостями: то мины начали ставить, то еще что-то, только никакого в этом не было интереса. И силы не было больше лежать. Наконец Володя сполз на пол, прижался животом к холодному линолеуму, голову всунул под стол, и сразу как полегчало. Даже уснул.

Собственно говоря, это не средство от морской болезни — совать голову под стол, и Володе полегчало скорее потому, что миноносец в то время входил на закрытый рейд и вскорости стал на якорь.

Так и нашли Володю: на полу в одной рубашечке, и голова спрятана. Стали перекладывать в постель, а он проснулся. Узнал, что миноносец стоит у берега, и взмолился:

— Я, — говорит, — лучше сухим путем выберусь как-нибудь. А дело ваше никуда не годится, и какой к черту уют, когда все прыгает.

Что же поделать — отпустили его вместе с чемоданами на берег. Однако он зря морское дело облаял. И уют есть, и всего по малости, а меньше всего романтики: вот вам впечатление свежего человека.