За Приемным маяком Рыбин спустился вниз переодеться и выпить чаю.

Захлопнул чемодан, бросил его под стол и только тогда прямо перед собой увидел конверт с почерком Наташи. Как он раньше не заметил? Схватил его и, разрывая, чуть не перервал пополам письмо. Попробовал читать, но сперва не мог, не разбирал ни одной буквы. Опустил голову на руки и закрыл глаза. Все было в порядке. Наташа три дня тому назад уехала к больной тетке. Конечно, не получила телеграммы.

Снова перечел письмо и улыбнулся: оно было такое смешное. Наташа оставалась прежней, всегдашней Наташей, и он взглянул на ее карточку, которая теперь показалась ему улыбающейся.

Раздумал пить чай, схватил фуражку и выбежал наверх, на мостик.

На мостике дул превосходный ветер, и назад быстро уходила серая с белой рябью вода. Зинченко стоял на вахте счастливый. Он был прав: жизнь, конечно, была великолепной. И жить следовало на полный ход. И на полный ход делать дело.

— Боевая тревога! — вдруг скомандовал Рыбин, и тревога звонками разбежалась по кораблю.

Гости продолжали веселиться и опять курили. Курить по боевой тревоге — это уже было слишком.

— Газ! — скомандовал Рыбин.

«Пусть будет лишняя практика орудийной прислуге и всему кораблю». И от неожиданной мысли тихо засмеялся.

Потом подошел к переговорной трубе в кают-компанию и крикнул:

— Двое отравленных на мостике!

Когда появятся санитары, он им укажет на гостей — пусть их на носилках стащат вниз. А потом, вероятно за обедом, если только гости смогут обедать, он им объяснит, что это было сделано для практики. И наивно добавит: других лишних людей на мостике не было.

Теперь все обстояло так, что лучше нельзя.