Рыбин ходил всю ночь.

Сперва вдоль пустого, хрустевшего крупным щебнем железнодорожного полотна. Потом тропинкой через лес, где над головой шумели ветки невидимых деревьев, а под ногами были корни и скользкая глина. Потом снова через полотно и по улицам какого-то дачного поселка, где выла собака. Через дорогу и опять тропинкою мимо длинных, скрипевших от ветра заборов, черных и непонятных зданий, дальше и дальше в темноту.

Наконец тропинка окончилась. Впереди была вода. Это оказалось море. Рыбин вспомнил катер и достал часы. Зажег спичку и увидел: было без четверти шесть.

Еще он увидел озаренного вспышкой каменного льва. Лев опирался лапой на большой шар и смотрел усталыми глазами.

Тут Рыбин почувствовал, что тоже устал, и, несмотря на сырость, сел на скамью. В облаках играл все тот же прожектор, и ветер по-прежнему гудел наверху. Только теперь справа, совсем рядом, громко шипело море. Это был хороший звук, знакомый.

И вдруг Рыбин встал. Нужно было спешить домой — на «Бауман», на свой корабль.

Добрался до железной дороги, выяснил, что находится в Мартышкине, и решил, не дожидаясь поезда, идти пешком. Раскрыл чемодан, отломил и съел кусок колбасы, закусил конфетами и зашагал быстро и решительно.

Чтобы не прийти слишком рано, посидел на вокзале в Ораниенбауме. Курил и изучал расписание Балтийской ветки.

На пристани уже застал свой катер и в нем сел дожидаться Зинченко. Впрочем, долго ждать ему не пришлось. Зинченко прибежал почти сразу, прямо с первого поезда, красный и запыхавшийся.

— Поздравьте, товарищ командир, — сказал он. — Через месяц женимся. Как в отпуск пойду.

— Поздравляю, — ответил Рыбин. Даже улыбнулся и пожал руку, но потом быстро отвернулся к мотористу: — Чумизов, запускайте мотор!