На улице было скользко и темно, и он шел не спеша. В полуоткрытом окне большой дачи ревел граммофон: «Ах, вы сашки, канашки мои, разменяйте мне бумажки мои...»

Кому могло такое старье нравиться, и откуда его выкопали?

Сквозь мелкий дождь по тучам полз луч прожектора. В воздухе печально пахло сыростью.

В окнах было темно, дверь оказалась на запоре. На крыльце шелестела брошенная газета. На стук никто не отозвался, и ему сразу стало холодно.

Что случилось? Может быть, она просто вышла из дома? Нет, она никогда не оставила бы на крыльце какие-то обрывки газеты. Это на нее не похоже. Что же случилось?

Но стоять у двери было слишком тяжело, и Рыбин, круто повернувшись, вышел на улицу. Когда он выходил, ветер вырвал у него из рук калитку и с треском ее захлопнул.

Ветер хлестал дождевой пылью, деревья шипели, точно вода, и дощатый тротуар был совсем как мостик миноносца. Казалось, даже качался под ногами.

Он старался не думать. Уверял себя в том, что Наташа в городе и должна вернуться. В крайнем случае, с последним поездом.

Он пошел на вокзал, в газетном киоске купил старый номер «Науки и техники» и попытался читать, но плохо соображал.

Встретил поезд двадцать три пятьдесят. Натолкнулся на приятеля, флагманского химика дивизии Фрица, и еле от него отвязался. Решил, что за разговором мог Наташу пропустить, и бегом бросился к даче.

Возвращался медленно и, вернувшись, заметил, что потерял свой журнал. В буфете пил мутный, тепловатый чай. Все еще стараясь не думать, ждал поезда ноль сорок пять. Это был последний.

Вышел за пять минут и, отсчитывая шаги, стал ходить по платформе. В небе по-прежнему блуждал тусклый луч прожектора. И по-прежнему шел липкий, холодный дождь. Он лужами набирался в карманы макинтоша, струйками заползал за воротник, и от него не было спасения.

Поезд опаздывал. Станционные часы уже показывали без десяти минут. Последние минуты на вахте — самые трудные. Вот почему опоздание смены на мостик недопустимо, и на «Баумане» его нет.

Наконец из-за леса пришел гудок, а за гудком — нарастающий гул и два неярких фонаря вдалеке.

Чтобы не разминуться, Рыбин стал в самом начале платформы, рядом с гулко дышавшим паровозом. Даже чуть впереди него, так, чтобы увидеть Наташу, если она сойдет с другой стороны.

Но ее не оказалось ни с одной стороны, ни с другой. Были какие-то люди, бежавшие к пароходу, и люди, не спеша сворачивающие к дачам, с тюками и чемоданами и порожняком. Командиры, краснофлотцы и частные граждане, знакомые лица, которые не хотелось видеть, и чужие, совершенно безразличные. Но Наташи не было.

Совсем медленно, несколько раз останавливаясь по дороге, он снова пошел к домику. Надежды уже не оставалось, но все-таки идти нужно было.

И домик, как и следовало ожидать, оказался пустым и темным, и по-прежнему шуршала на его крыльце рваная газета.

«Я женщина и тоже человек», — кажется, так она сказала. И сейчас это означало конец всего на свете.