Ветер был встречный, около семи баллов, и ход шестнадцать узлов. Это значит, что наверху дышать можно только отвернувшись.

Волна с размаху била в скулу[1] и крупным ливнем разбивалась на стеклах и брезенте закрытия. Стоять на мостике было непросто, особенно третьи сутки, почти без перерыва.

И все-таки командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин усталости не ощущал. Может быть, потому, что был молод, но вернее потому, что ему было некогда. Он все время переходил с места на место. То садился к машинному телеграфу, то переходил вперед и становился рядом с рулевым, то прятался в штурманский ящик, но нигде не мог пристроиться.

С утра барометр падал и теперь стоял так низко, что на него не хотелось смотреть. Примерно час тому назад начался дождь. Он начался незаметно, потом постепенно усилился, вытянулся горизонтальными струями, пеленой затянул горизонт, небо перемешал с морем, весь мир превратил в полосатую головокружительную муть.

Где-то недалеко был линкор, который предстояло атаковать совместно с «Воровским», а «Воровский», ныряя в белой пене, ушел вправо, пропал за дождем и больше не показывался.

Где-то, может быть уж совсем близко, был линкор. Но где? Как усмотреть его биноклем или простым глазом, если стекла и глаза захлестывает, а сигнальщики еле держатся на крыльях мостика?

На сырой карте тонкая карандашная прокладка выглядела неубедительной. Больше того — какой-то ненастоящей. Могло получиться плохо: малейшая ошибка в курсе — и никакой атаки не будет. Разыщи линкор в такую погоду, если прямо на него не выйдешь.

А могло получиться еще хуже, только об этом лучше было не думать. Но как не думать, если справа по курсу — шестифутовые глубины и камни, слева — острова и опять камни, а прокладку вел штурман молодой и незнакомый, назначенный на корабль перед самым походом.

В штурманском ящике было хорошо. Ни ветра, ни воды. Успокоительно щелкал счетчик лага[2], и на карте лежали простые, понятные вещи: часы, параллельная линейка, циркуль, транспортир.

Все, что можно было проверить, было проверено, и вся работа штурмана проделана самолично. Результаты получились такие же, но тем не менее командир корабля Рыбин больше на карту смотреть не мог.

Он локтем откинул намокший брезентовый обвес, вылез наружу и сразу увидел: дождь поредел, а из второй трубы валил густой белый дым.

Наверху, блестя дождевиком, стоял неподвижный вахтенный командир. Он смотрел вперед и, видимо, плевал на все, что делалось за его спиной.

Когда же наконец молодые научатся как следует служить? своя собственная, еще совсем недавняя молодость Рыбину не вспомнилась. Может быть, ответственность приучила его считать себя стариком. Вернее, ему было не до воспоминаний.

Нагнувшись против ветра, он поднялся наверх и тронул вахтенного командира за плечо.

— Есть! — Вахтенный командир Ельцов взглянул ему в глаза и понял. — Уже три минуты даю сигналы в кочегарку. Послал рассыльного. Пока еще дымят.

Голос Ельцова был слишком ровным, и Рыбин не выдержал:

— Думаете так и идти, с дымом?

— Нет, товарищ командир. Они сейчас кончат.

— А если не кончат?

Ельцов не ответил.

— Значит, выйдем в торпедную атаку с такой дымзавесой? Чтобы нас увидели за горизонтом?

Ельцов молчал. Его почти деревянное лицо Рыбину было ненавистно. Спокойствие великолепно, но как не чувствовать боли за корабль? Стоять идолом и даже не смотреть на чертов дым!

— Почему сразу мне не доложили? Механика на мостик!

— Есть механика на мостик! — повторил Ельцов и через поручень перегнулся к стоявшему внизу сигнальщику.

— Есть! — И сигнальщик обеими руками схватился за переговорную трубу.

В любой момент впереди, вероятно чуть слева по курсу, мог открыться линкор. Только бы он не открылся слишком рано, чтобы не опозориться дымом. И только бы он вообще когда-нибудь открылся!

Делать было нечего. Нужно было сесть, чтобы закрыться от ветра, и ожидать событий. Что может быть хуже такого ожидания?

Рыбин сел у дальномера, сунул руку в карман за папиросами, но нащупал сырую кашу из табака и бумаги. Это была окончательная мерзость.

— Есть механик!

Иван Кузьмич тяжело дышал и дрожащими пальцами застегивал бушлат. Он против шквала взбежал на мостик, а в его возрасте это было не просто. Он прямо в лицо получил полведра тяжелой морской пены и еще не успел оправиться. Он смотрел на Рыбина круглыми взволнованными глазами.

— Товарищ механик, — сказал Рыбин и пальцем показал на дым, — это ваша хваленая вторая кочегарка. Ударная и образцовая. Четвертый раз за сегодняшний день... Чтоб больше не было! Можете быть свободным!