На стенах рубки висели карты, и в глубоком кресле под самым барометром сидела девушка. У нее были веселые серые глаза.

Такие же, как у Наташи. Только за последние месяцы Наташа совсем переменилась. Забыла все привычные шутки и даже встречала невесело. Вот в прошлый раз открыла дверь, сказала: «Ты? Здравствуй» — и поцеловала, точно покойника...

— Толковая амазонка! — вздохнул невидимый в темноте штурман Елисеев.

Рыбин поморщился. Зачем молодые называли девушек амазонками и наядами? У этих слов был дурной привкус. Вероятно, так относились к женщинам какие-нибудь лихие гусары. Но разве можно теперь?..

— Невредная, — согласился артиллерист Цветков. — Совсем невредная.

...Нет, это было не гусарство, а просто ребячество. И потом, можно ли их осуждать, если им только что исполнилось двадцать два, двадцать три года и вся жизнь проходит в стальной коробке?..

— Вот нам бы такую, — продолжал Елисеев. — Чтобы с нами плавала. Я б ее штурманить выучил.

— Напрасные мечты, — отозвался Лунин. — Она тебя выгнала бы из рубки в два счета. Все равно как того штурмана.

— Определенно, — подтвердил Рыбин.

Ему нужно было говорить, чтобы не думать, но разговор почему-то оборвался.

Снова раскачивался корабль, и на скользком мостике белокурый капитан избивал злодея штурмана.

Избивал со вкусом и с толком, и в открытый иллюминатор девушка смотрела расширенными от ужаса глазами.

— В ухо! — обрадовался простодушный минер Зинченко.

— А все из-за женщины, — философски заметил Лунин. — Штурман, давай не будем с ними плавать.

Рыбин закрыл глаза. Ему начало казаться, будто он из кресла падает прямо вперед, на качающийся по экрану мостик. Вероятно, он очень устал.

«Я женщина и тоже человек, — кажется, так говорила Наташа. — Ты это пойми». 

Он это понимал, но что он мог сделать? Может, ему вообще не следовало жениться?..

— Не женись, друг Зинченко, — сказал штурман Елисеев, и в темноте кто-то фыркнул.

Сердечные дела Зинченко были известны всей кают-компании. Он сам откровенно жаловался, что у него ничего не получается. По своей простоте — даже за обедом во всеуслышание.

— Нет, — твердо ответил Зинченко, — все равно женюсь.

Ну, женится, и что из этого выйдет? То же, что у него с Наташей? Кому это нужно?

Рыбин провел рукой по лбу, и собственная рука показалась ему чужой и холодной.

Чепуха. Еще ничего не случилось. А что писем долго не было — тоже не стоит волноваться. Может, почта виновата.

— На свадьбу позовешь? — спросил Елисеев.

— Не позову, — ответил Зинченко. — Жрешь больно много.

Рыбин наклонился вперед.

— А меня? 

— Пожалуйста, товарищ командир, Только... — и Зинченко заколебался. Он совсем не был уверен в том, что свадьба состоится, но говорить об этом не хотел.

— Только сперва пообедать. Так, что ли?

— Что вы, товарищ командир. Я же пошутил.

Зинченко явно смутился. Он был простым и хорошим парнем, без всякой хитрости.

Как-то ночью на рыбной ловле он неожиданно и с обычной прямотой высказался насчет брака. Сказал: молодому плавающему командиру все равно приходится жениться. На берегу у него времени мало. Значит, если нет жены, он обязательно пойдет путаться со всякой дрянью.

Оказывается, и брак —  не выход. Сплошная чертова путаница... Что же в конце концов делать?

— Товарищ командир, — тихо позвал Клест.

— Да?

— Штаб от нас катер требует.

— Пошлите, конечно.

— Есть послать, — и голос Клеста стал жалобным: — Опять по дивизии дежурит «Лассаль», и опять, скотина, делает вид, будто у него катер скис. Чтобы не гонять в штаб, с самого утра поднял его на ростры.

— А он всегда так, — поддержал старший механик Овчинников. — А нам за него отдуваться.

— Ладно, — и Рыбин улыбнулся. Пока что нужно было просто заниматься службой. — Посылайте катер, а на «Лассаля» я управу найду.

На экране сероглазая девушка уже выходила замуж за белокурого капитана. Это было их личное дело, и задумываться над этим не стоило. Лучше было просто пойти к себе и взяться за свою торпедную теорию. И попросить вестового Голуба подать чай в каюту.