Из темноты поднялась чудовищная волна, беззвучно разбилась о борт и сплошной сеткой летящих брызг перехлестнула мостик.

Тускло блеснул дождевик. Огромный человек подошел к двери рубки и взялся за ручку. В смутном свете медленно повернулось его тяжелое небритое лицо. Снова летящая пена — и весь мостик в полной тишине повалился вправо, и снизу вверх промелькнула какая-то белая острокрылая птица.

Человек рванул дверь и криво усмехнулся. Дверь была заперта.

Но могла ли она его остановить? Едва ли. Он расставил ноги и с новым размахом всей своей тяжестью ударил в тонкую филенку.

Сразу вспыхнул яркий свет. На стенах рубки висели карты, и в глубоком кресле под самым барометром сидела девушка. У нее были серые веселые глаза, и на ее коленях лежал большой револьвер.

— Муть, — мрачно сказал торпедист Волошанович. — Кому такая нужна?

— Твоя лучше, что ли? — поинтересовался электрик Попков.

Тихо стрекотал киноаппарат. Девушка погладила револьвер и улыбнулась. Человек в дверях остановился. Он тяжело дышал и не мог смотреть девушке в глаза.

— Я не про нее, — пояснил Волошанович. — Я про картину. Зачем такой хлм у нас пропускают? Разве это похоже на жизнь?

— Пожалуй, не похоже, — согласился Попков. — Верно, Щипалов?

— Отстань, — пробормотал Щипалов.

— Брось подначивать, — тихо сказал Волошанович, и Попков шумно вздохнул.

Девушка рассмеялась. У нее были великолепные, ровные зубы, и на нее приятно было смотреть. И ничего плохого она не делала.

— Это же картина, — пробормотал Попков. — Не все же жизнь показывать. Жизни и без того хватает.

— Вот что! — рассердился Волошанович. — Значит, забыться хочешь. Плохо живешь!

— Зачем плохо... 

Попков был смущен. Жил он вполне хорошо, но все-таки картину смотрел с интересом. Как тут отвечать?

— А чему тебя вот такая картина учит?

В конце концов учиться круглые сутки было даже вредно, и от этой мысли Попков сразу успокоился.

— Брось, — ответил он, — она же заграничная, что с нее спрашивать...

Наверху в люке просвистела дудка, и рассыльный прокричал:

— Дежурные гребцы на четверку!

Попков снова вздохнул и встал. Он был одним из шести дежурных гребцов, но идти на шестерку ему никакой охоты не было. Гребля ночью и в свежую погоду — удовольствие сомнительное.

— Вот она, жизнь, — сказал он. — Не иначе как опять катер скис. Пусти! — И, отодвинув Волошановича, полез к выходу.

Когда картина в четвертый раз оборвалась и вспыхнул свет, комендор Багишев с места крикнул заведовавшему кинопередвижкой машинисту Стрекалову:

— Пеька, плохо владеешь техникой!

Конечно, Стрекалов совсем не был виноват, и подобной несправедливости старшина-артиллерист Черный допустить не мог. Кроме того, он не забыл и не собирался забывать, что случилось на последней стрельбе. Он нагнулся к сидевшему перед ним Багишеву и положил ему руку на плечо:

— Говоришь, плохо владеет техникой? Пойдем.

— Куда идти? — запротестовал Багишев. — Я кино смотреть хочу.

— Пойдем, — повторил Черный. — Я тебе приказываю!

 Приказание остается приказанием даже в кино. Багишев встал.

— Возьми бушлат и фуражку. 

Багишев послушно взял бушлат и фуражку и так же послушно пошел за Черным к трапу. Свет в палубе снова потух, и снова вспыхнул экран, но выбора не было.

Наверху была полная темнота. Такая, что пришлось на минуту остановиться, чтобы привыкли глаза. Дул резкий ветер, и с шестерки под бортом доносился голос старшины и грохот весел.

Огромной смутной тенью двигался закутанный в тулуп вахтенный на юте. Несколько раз слабым отсветом блеснула стальная палуба: это высоко над головой работала клотиковая лампочка.

— Пойдем, — снова сказал Черный и пошел в нос. У второго орудия, собственного заведования Багишева, он остановился и стал расшнуровывать чехол.

— Подсоби!

И Багишев потянул чехол на себя.

— А теперь вынь стреляющее.

Багишев ощупью начал вынимать стреляющее приспособление, но почти сразу же Черный сказал:

— Медленно.

— Так ведь темно, — попробовал оправдываться Багишев.

Именно этого Черный и ждал. Затем и привел Багишева к его пушке, чтобы услышать подобный ответ и вплотную высказаться насчет настоящего овладения техникой.

И Черный высказался. Кратко и определенно. 

Когда увидел, что Багишев уже держит стреляющее приспособление в руках, закончил:

— Ставь на место и идем вниз. Понял теперь?

Багишев поставил, но чехла не закрыл. Помолчал и потом, повернувшись к Черному, с неожиданной твердостью сказал:

— Стой! Уйти поспеем. Сейчас сразу выну.

Но когда и во второй раз стреляющее приспособление не послушалось, опустил голову и признался:

— Твоя правда, старшина. Однако ты не бойся, больше не подведу.