Матвей Потемкин, кандидат партии, в основном хороший краснофлотец и неплохой сигнальщик, за перевранный семафор получил десять нарядов на камбуз.

Десять — это много. Двойная порция на камбуз — это совсем невесело.

Но хуже всего было воспоминание о соцдоговоре с радистами. Основными пунктами этого договора было:

1) безошибочный прием и передача и 2) ноль дисциплинарных проступков.

Он, Матвей Потемкин, больше всех прочих горячился по этому делу, и, пожалуйста, — десять нарядов!

Десять! А все из-за того, что неладный «Лассаль» как раз напустил дыму и гад сигнальщик на флагмане стоял чуть ли не боком. Попробуй принять в таких условиях!

Старшина-радист Козловский остановился у раскрытой двери камбуза, взглянул наверх и улыбнулся. Наверху темно-красный Потемкин яростно молол мясо на котлеты к ужину.

— Кино крутишь? — спросил Козловский, потому что был человеком насмешливым, а мясорубка в миноносном просторечии носит ироническое наименование — «кино».

Потемкин промолчал. Даже не обернулся.

— В порядке соцсоревнования? — продолжал Козловский.

Что-то ответить было необходимо. Попробовать объяснить, почему все случилось? Нет, вышло бы еще хуже: Козловский засмеял бы. Послать подальше? Тоже не годилось: было недостойно.

Козловский покачал головой:

— Если в депеше не получается смысл, надо запросить повторения. Всем ты хорош, товарищ Потемкин, одним плох — соображения не хватает.

Дальше слушать Потемкин не мог. Подошел к стальной двери и со всей силой ее захлопнул.

Но дверей в камбузе, к сожалению, две — по одной на каждый борт, и только Потемкин снова взялся за мясорубку, как с другой стороны подошел электрик Попков и тоже спросил:

— Как кино? — и, подумав, добавил: — Ты, говорят, мой прожектор чуть было не продал...

Так же молча и с таким же лязгом Потемкин захлопнул и вторую дверь.

В камбузе стало нестерпимо душно, но кок Якумов своего неудовольствия не высказал. Он спокойно набрал фарша и с привычной быстротой начал лепить котлеты. Только когда уложил очередную партию рядом на сковородке, повернулся к Потемкину и сказал:

— Ну, бывает... Брось...

Потемкин остановился и пальцем отер пот со лба.

— Не могу, — глухо ответил он. — Теперь в гроб загонят.

Это была форменная глупость, которую Якумов одобрить не мог:

— Я тебе говорю — брось психовать!

Потемкин потемнел:

— А я тебе говорю — отстать!

Якумов отвернулся, сполоснул руки и взялся за следующую порцию фарша. Больше ничем он помочь не мог.

Снова заверещала мясорубка. Мясо попалось твердое, но это было к лучшему. Потемкин до изнеможения вертел ручку и сам не заметил, как кончил. А кончив, прибрался и ушел из камбуза.

Ушел, ощущая, что даже простодушный Якумов его презирает.

 С этим чувством он спустился во вторую палубу, где уже начали собираться партийцы и комсомольцы, и сразу же наткнулся на сигнальщика Шелохина.

И Шелохин спросил:

— Что в кино показывают?

Потемкину показалось, что вся палуба зазвенела и лампочки вспыхнули красным светом. Он с размаху толкнул Шелохина  в грудь и закричал:

— Уйди, сука!

— Товарищ Потемкин, — прозвучал неожиданно голос командира корабля, и сразу стало совсем тихо. — Что случилось?

Потемкин не ответил, не смог ответить.

Тогда командир корабля с тем же вопросом обратился к Шелохину, но Шелохин все еще сидел на столе и беспомощно моргал глазами.

— Он про кино спросил, товарищ командир, — объяснил кто-то сзади.

И еще кто-то добавил:

— Спросил, что показывать будут.

— Не понимаю, — ответил Рыбин. — Что дальше?

Потемкин шагнул вперед и заговорил. Заговорил стремительно, путаясь в словах. Он больше не может. Он не виноват, а теперь все с кино проклятым лезут. Это они насчет мясорубки.

— Так, — наконец сказал Рыбин. — Очередная путаница в приеме. Слушайте, товарищ Потемкин, он вас спрашивал про настоящее кино. Оно будет сразу после ужина. Понятно?

Потемкин почувствовал, что у него подгибаются колени, покачнулся и схватился за стол.

Козловский хлопнул себя по бедру и собирался расхохотаться, но под взглядом командира корабля замер.

Наверху печальной птицей просвистал вахтенный, и снова наступила напряженная тишина.

— Так, — повторил Рыбин, — значит, вы ошиблись. Но это все равно не оправдание. Толкаться у нас не полагается. По приходе в Кронштадт — пять суток гауптвахты.