Теперь следует рассказать обо всем, что случилось на той самой неблагополучной стрельбе эсминца «Бауман», из-за которой было столько разговоров.

Этот день с самого утра был днем неудач. На условленном рандеву,[17] куда эсминцы пришли с моря, никакого буксира со щитами не оказалось.

Ждали около часа, а потом, по распоряжению с «Макса Гельца», «Бауман» отделился от дивизиона и пошел на поиски.

Буксир обнаружили на якоре, чуть не у самого выхода с рейда.

Пришлось принимать от него щиты и вести их самим.

Привели. Один отдали «Максу Гельцу», а другой для стрельбы «Воровского» потащили сами. И дали порядочный ход, потому что таково было задание.

Что может случиться во время буксировки щита на хорошем ходу, да еще в свежую погоду?

Что может случиться, то и случилось. Буксир лопнул. И лопнул на самом интересном месте: как раз когда «Воровский» закончил пристрелку и собирался переходить на поражение.

Стрельбу, конечно, прекратили и занялись ловлей щита. А щит на воде лежит низко, людей на нем нет, подавать, принимать концы некому, и с высокого борта миноносца изловить его вовсе не просто, особенно на волне. Кто не поверит, может сам попробовать.

Командир дивизиона поднимал обидные сигналы, щит лез прямо под корму или, наоборот, увертывался, боцман сломал упорный шест, и старшина-машинист Астафьев, чуть не свалился за борт.

Все-таки поймали, закрепили и снова пошли в исходную точку, все дело начинать заново.

Но осенью дни короткие, и, когда «Воровский» наконец отстрелял, уже стало вечереть. И к тому же усилилась облачность, и ветер, зайдя к норду, начал переходить в шторм.

Теперь для своей стрельбы нужно было передать щит тому же «Воровскому».

Миноносцы болтало друг около друга, каждую минуту нос одного мог сесть на винты другого. Чтобы этого не случилось, командиры давали самые разнообразные хода, а запарившиеся машинисты, не отрываясь от машинных телеграфов, почти непрерывно вертели свои штурвалы управления.

Бросательные концы лопались или пролетали мимо. Волна, ударив в высоко поднятый полубак «Воровского», стеной пены обрушивались на корму, а щит шквалами заносило куда не надо.

Словом, стрелять вышли в условиях средней видимости при ветре около семи баллов, утомленные непрерывными авралами и без ужина, потому что иначе не хватило бы дня.

Миноносец глухо гудел вентиляторами и тяжело раскачивался. По боевой тревоге люди с кормы в нос бежали, крепко держась за скользящие по протянутому тросу петли. Иногда — по воде, потому что вода захлестывала палубу.

— Красота, кто понимает, — улыбался штурман.

Но артиллеристу было не до улыбок. Он не знал, как на такой качке будут работать наводчики и что получится с подачей патронов. Он был очень молод, неопытен и неуверен в себе.

— Начинайте! — приказал командир корабля.

Чтобы успокоиться, артиллерист оправил на шее ремешок бинокля и высморкался. Потом обеими руками взялся за переговорную трубу, но она дрожала, и от этого становилось еще хуже. Наконец все-таки скомандовал:

— Орудия на правый борт! Наводка по щиту!

И был только рев ветра, смешанный с вентиляторным, под форштевнем громкое шипение воды и у пушек сухой стрекот приборов управления огнем.

Когда давно не слышал стрельбы, к первому залпу готовишься почти как к удару в лицо. Шире расставляешь ноги и удерживаешь дыхание.

И залп приходит, предшествуемый хриплым голосом ревунов, падает тяжелым громом и короткой встряской. И тогда чувствуешь свою страшную силу, больше ни о чем не думаешь и действуешь автоматически.

— Целик четыре вправо! — приказал артиллерист, и стрелки приборов снова побежали по циферблатам.

— Залп! 

И снова разорвался воздух, и дернулась палуба, и, выбрасывая отстрелянные гильзы, лязгнули замки. И далеко, на самом горизонте, у щита тонкими деревьями выросли четыре всплеска.

Но щит смутным прямоугольником взмывал вверх, а потом стремительно шел вниз, и было трудно удержать его в круглом поле прицела.

Вверх-вниз, вверх-вниз, — восемь размахов в минуту. Непрерывно вращались штурвалы вертикальной наводки, и напряжение было таким, что у наводчиков сводило руки.

На пятом залпе, несмотря ни на что, пристрелку закончили, но тут, действуя по заданию, командир корабля дал неожиданную газовую тревогу.

Как сквозь гром и ветер сразу услышать голос газового гонга и дробь звонков? Как одновременно надевать противогаз и удерживать цель?

Двумя пушками пропустили залп, и было непонятно — накрыт щит или не накрыт?

А потом новой волной совсем перехлестнуло корму, и темный горизонт поплыл в прицелах, размазанный крупными брызгами. И ноги скользили на мокрой стали, и пахло теплой резиной противогаза, и дыхание шумом отдавалось в голове.

На четвертой пушке окончательно закачало комендора Щипалова, и он забыл, можно ли сорвать противогаз. В последней судороге тошноты не успел, а потом начал задыхаться. За звоном в ушах услышал страшный далекий ревун и из последних сил выстрелил в темноту.

И снова прыгнули все пушки кормовой батареи. Все, кроме третьей.

Комендор Бедных поднял руку и заглушенным голосом крикнул:

— Осечка!

Бывает затяжное действие капсюля, и раньше времени открытый замок сможет дать удар газов назад.

Не растерявшись, строевой Томазов бросился к замку.

— Стой! — Старшина-артиллерист Черный схватил его за плечо. — Ошалел? — И по положению стал отсчитывать секунды: — Ноль раз, ноль два, ноль три... — Голос гудел в противогазе и мешал сосредоточиться. — Ноль восемь, ноль девять...

Почему-то показалось, что сбился со счета. На мгновение остановился и, не зная, что делать, начал сначала. Но только сказал: «Ноль раз», — как пушка выстрелила.

И первой мыслью было: «Хорошо! Затяжка — редкость и прошла полезным уроком».

Черный выпустил плечо Томазова, и Томазов упал навзничь прямо под ноги подаче.

Теперь стала пропускать вторая пушка. Черный бросился к ней, но опоздал. В ней раздуло гильзу, и комендоры вместо того чтобы тащить ее экстрактором, уже начали разбирать замок.

Новый залп. Теперь только одной пушкой из трех кормовых, потому что сменивший Щипалова комендор Лайтинен не управился. И всплески легли черт знает как, и артиллерист, сам не зная почему, скомандовал:

— Четыре меньше!

Тогда командир корабля сорвал с себя противогаз, совершенно белый подошел к артиллеристу и сказал:

— Отставить стрельбу! — Крайним напряжением сдержался и так же спокойно закончил: — Отбой боевой тревоги. Штурман, возвращаемся на рейд. Сообщить «Воровскому».

Тогда только заметил, что ветер треплет ему волосы, и надел фуражку.