Было решительно нечего читать, и в буфете не оставалось хлеба. И было поздно звать вестовых в час ночи.

Зинченко, глубоко заправив руки в карманы, сидел в глубоком кресле. Но даже сидеть как следует он не мог: мешала кобура с наганом. А поправлять ее не хотелось.

В Ленинград он так и не поехал. Собрался было съездить на ночь, однако побоялся проспать утренний шестичасовой поезд.

Вместо Ленинграда попал в дежурство. Подсменил артиллериста, потому что было все равно.

Что ж, за него поехал Колодеев, получивший внеочередное увольнение.

«Колодеев!» — и Зинченко даже съежился.

Он вызвал его к себе в каюту и кроме увольнительной дал ему билет в Большой драматический. Так он от билета отказался. Сказал, что один билет ему ни к чему.

Пришлось достать ему два, и даже рядом. Это было против правил, но пусть, гад, чувствует, как о нем заботятся!

И комнату ему обеспечил. Хорошо, что он никогда не узнает, какой ценой.

А Катя? Но о Кате сейчас лучше было не думать.

В кают-компании горела только одна дежурная лампочка. Тонко свистело паровое отопление, и из своей каюты глухим храпом вторил ему механик. Если прислушаться, можно было различить, как тикают большие часы над дверью. Впрочем, это мог быть барограф. А могло просто казаться.

Было уже двадцать пять минут второго, последний пароход пришел в час, ходу с пристани чуть побольше получаса — Колодеев должен был явиться через несколько минут. А если бы не этот Колодеев, он сам сейчас возвращался бы на корабль.

— Свинство! — сказал Зинченко и, раскачавшись, встал.

Механик в своей каюте резко хрюкнул и замолчал. Пожалуй, пора было прекращать паровое отопление. Впрочем, пусть погреет до двух: ночь холодная.

— «Ночка темна-а-я...» — тихонько запел Зинченко, но сразу остановился, так ему захотелось есть. Просто сил не было терпеть.

Штурман в своем шкафу где-то запрятал печенье, но где именно — неизвестно. А рыться наобум не стоило.

Нет, делать было нечего. Пришлось обратно садиться в кресло и с закрытыми глазами дожидаться отпускников.

А потом можно будет распорядиться насчет пара, взять в каюте одеяло и подушку и лечь спать на диване. Хорошее дело — сон. Помогает...

— Товарищ командир! — раздался неожиданный голос. — Разрешите войти?

Зинченко открыл глаза. В дверях стояло несколько краснофлотцев.

Почему же он не услышал шагов по коридору? Неужели заснул?

— Да, входите.

— Товарищ командир, — взяв под козырек, доложил первый, — старшина-радист Козловский из отпуска прибыл. Замечаний нет.

— Есть. Дайте увольнительную. Можете быть свободны.

Так с каждым из прибывших, кроме самого последнего — Колодеева (хорошо, что он оказался последним). С ним иначе.

— Ну, как гулялось?

— Спасибо, товарищ командир.

Голос Колодеева звучал слишком сухо, и Зинченко насторожился. Однако виду не подал.

— А как в театре было? Понравилось?

— Очень, товарищ командир. Спасибо.

Что-то было неладно. Может, девушка не захотела переезжать в Кронштадт?

— Вот и прекрасно.

Зинченко расстегнул китель и из внутреннего кармана достал вчетверо сложенную бумажку. Потом огляделся. Кроме него и Колодеева, в кают-компании никого не было.

 — А я вам комнату достал. Ленинская улица, окна на солнце и двадцать три метра. На целое семейство.

И протянул бумажку:

— Вот ордер.

Колодеев опустил голову и ордера не взял. И ничего не ответил. Так и остался стоять, темный и непонятный.

— В чем дело?

Ему, видимо, трудно было говорить. Он провел рукой по пуговицам бушлата и даже кашлянул...

— Такое вам беспокойство... Просто неудобно, что из-за меня.

— Пустяки. Мне это ничего не стоило. Берите ордер и ступайте спать.

Это был очень выгодный прием. Один раз он его уже использовал, когда закончил разговор в каюте тем, что снял китель. Но теперь он не подействовал: Колодеев ордера не взял.

— Нет, конечно, беспокойство...

И снова молчит. Черт бы его драл с его нерешительностью.

— Говорите прямо, товарищ Колодеев.

— Я говорю прямо, товарищ командир. Только... Вот, правда, не знаю. Не уверен я насчет себя, что останусь.

— Не уверены? Как так?

— Очень я устал. От жизни нашей. Ну, служишь, служишь, а отдыха нет. То есть, бывает, конечно, только какой это отдых. Вот я и не знаю. Может... может, не смогу просто.

— Вот что! — и Зинченко сел на ручку кресла. — Может, просто не сможете. — Достал портсигар и вынул из него папиросу. — Так, значит...

Выход был только один. Поганый выход, конечно, но все равно. Останавливаться было поздно. Слишком дорого все обошлось, чтобы теперь бросать. Кроме того — ордер. Не назад же его нести!

— Закуривайте.

Колодеев послушно закурил.

— Ну, устать, пожалуй, можно. Это я понимаю. А только усталость можно и вылечить. Знаете что? Я вам путевку устрою. В Крым.

И чтобы избежать неловкости, Зинченко скрылся за дымовой завесой.

Колодеев широко раскрыл глаза:

— В Крым?

Никогда в жизни он не видел Крыма. И если сейчас не согласится, может и не увидеть. А стоило бы. Но Леля и слушать не хотела о сверхсрочной. Грозилась, что замуж не пойдет. Как же быть?

— Кстати, — вспомнил Зинченко, — пишете?

Рассказ тоже привязывал к своему делу, и приходилось соглашаться.

— Завтра кончаю, товарищ командир. А насчет отдыха — ваша правда. Почему не послужить, отдохнувши.

Зинченко провел рукой по лицу. Все кончилось благополучно. Но все же мерзко.

— Вот ваш ордер.

— Очень вам благодарен, товарищ командир.