В Ленинском уголке была тишина и мягкая дрожь малого хода. На встречной волне иллюминаторы уходили в мутную воду, а потом в них снова светило утренне солнце.

Колодеев писал, недавно сменившись с вахты. Это было еще труднее, чем он ожидал, но остановиться он не мог.

Почем знать, хорошо или плохо пишешь, когда все тело гудит от усталости, а слова приходят сами, иногда совсем неожиданные, но всегда слишком медленные, потому что мысль бежит вперед.

Однако Колодеев не задумался. К счастью для себя, он еще не умел выверять замысел, взвешивать строки, бороться со своими героями и самим собой, отказываться от уже написанного и в бессильном бешенстве рвать черновики.

Тут старшина Медведев схватил ее обеими руками и затянул удавку, а сердце его обрадовалось, — написал он. — И тогда минер скомандовал: «На воду!»

О сверхсрочной он не думал, не хотел думать. Хотел, чтобы все разрешилось само по себе.

И Зинченко об этом догадывался. Он стоял высоко над Колодеевым — на высоте четырех этажей, на самом дальномерном мостике, — и перед ним на восточной стороне горизонта медленно восходил купол Кронштадтского собора.

Ему было так хорошо, что лучше не бывает: безупречно проведенная атака, великолепное спасение своей торпеды и безусловное оставление Колодеева на сверхсрочную службу. И сверх всего, перед ним с самой прекрасной стороны разворачивался славный город Кронштадт.

Он совсем разный, этот город, когда видишь его с палубы ораниенбаумского парохода или с мостика корабля, прямо по носу или по корме.

Он бывает началом чудесного берега и последним глухим концом земли, и, конечно, заманчивее всего он выглядит, когда после месячной разлуки встает из воды воротами в Ленинград, когда находится именно в таком положении, в каком видел в это ясное утро минер эскадренного миноносца «Бауман», командир РККФ Зинченко.

Навстречу высокой горой белых балансов^{2} прошел датский лесовоз. За ним закопченный и слабосильный буксир протащил три доверху полных жидкой грязью баржи. Все это было совершенно замечательно.

Прошли Кронштадт. Потом, по положению, кричали сиреной у ворот гавани, через две минуты уже их миновали и, медленно развернувшись машинами, кормой пошли к стенке.

Бронзовый Петр из парка протянутой рукой указал, где отдавать якорь, и наконец якорь был отдан.

Как же было не радоваться, когда в Ленинграде, на Девятой линии, во втором доме от набережной, ожидала та самая Катя Филиппова, которая пятнадцатого числа согласилась именоваться Зинченко.

— Минер, — за обедом сказал помощник командира Клест, — ты едешь в первую очередь. Сегодня с восемнадцати до завтрашнего последнего парохода.

Это было правильно. Перед выходом в море предполагались кое-какие приемки по минной части, так что во вторую очередь увольнение все равно не вышло бы. И конечно, хотелось ехать сразу.

— Есть, есть, — ответил Зинченко, вставая из-за стола. — А пока разреши на берег. Личное дело... и скоро вернусь.

— Прошу, — разрешил Клест.

По правде говоря, личное дело Зинченко было не совсем личным. Он просто не хотел признаться, что шел добывать Колодееву комнату.

Стенка^{3}, по которой он шел, выглядела на редкость веселой: вытащенные на берег для мытья решетчатые люки, перекрытые брезентом ящики боеприпаса, полуразрушенные подводы с хлебом, нагромождение бочек и бидонов с различным добром механической части и сплошная путаница поданных с кораблей стальных швартовов.

Ровно через семь часов он должен был быть на месте и уже звонить в квартиру на Девятой линии. И от этого сознания он шел все веселей и веселей.

Но там, куда он пришел, сказали, что комнат нет. Ни для сверхсрочников, ни для кого. Нет, и в ближайшее время не предвидится.

Тогда он снял фуражку, расстегнул шинель и сел на стул.

Взглянув ему в глаза, человек за столом сказал:

— Ладно, — и тяжело вздохнул, потому что ему нелегко было разговаривать с посетителями. — Завтра, может быть, найдем.

— Простите, — ответил Зинченко, — сегодня!

Сидевший за столом покачал головой. О сегодняшнем дне и говорить не приходилось. Начальник возвращался только завтра утром.

Конечно, нужно было лично говорить с начальником. Но когда же? И Зинченко наклонился вперед:

 — А будет он здесь послезавтра?

Хозяин письменного стола развел руками. Теперь он был даже участлив.

— Вы понимаете, товарищ, завтра, в четырнадцать часов, комиссия. Она распределит все, что есть. Приходите непременно завтра, и обязательно с утра.

Катю он не видел больше месяца, даже забыл, как она смеется. А вечером они как раз поспели бы в кино.

Но комнату для Колодеева нужно было добыть во что бы то ни стало. Он обещал.

А Катя?..

— Хорошо, — с трудом сказал Зинченко, встал и на все пуговицы застегнул шинель. — Я приду.

Возвращался он медленно. Очень медленно. Подойдя к стоянке кораблей, удивился безобразию, творившемуся на стенке. Всякого имущества столько навалили, что не пройти.