«Сто процентов.

Торпеда наряду с артиллерией является основным оружием нашего корабля. И она является очень мощным оружием. Однако для ее использования требуется четкая и сплоченная работ всего личного состава, а именно:

машинисты должны во время подготовки к стрельбе обеспечить подачу воздуха, который, как известно, является двигателем торпеды;

рулевые должны твердо лежать на курсах атаки;

электрики — гарантировать связь по кораблю;

и, наконец, торпедисты правильным изготовлением торпеды к выстрелу и точной наводкой аппаратов по мишени, конечно, имеют решающее значение.

При неисправной работе какого-либо одного из всех звеньев торпедная атака превращается в бесцельное занятие и теряет всякий смысл.

Таким образом, можно сказать, что наше сегодняшнее учение было проверочным испытанием для всего нашего коллектива.

Как же мы сдали это испытание?

Мы сдали его на все сто процентов. Даже близкое прохождение торпеды считается накрытием, а мы прямо попали в борт корабля. И в дальнейшем мы так же удачно выполнили подъем торпеды, который был особо трудным ввиду того, что торпеда оказалась сильно поврежденной.

Следует отметить блестящую работу старшины третьего аппарата Колодеева как по подготовке и и проведению стрельбы, так и по последовавшей ловле торпеды со шлюпки.

Старшина Колодеев поранил руку и чуть не выпал из шлюпки, но торпеду не выпустил и тем самым привел к спасению драгоценного имущества нашей Республики трудящихся.

Однако на всех этих достижениях нам успокаиваться нельзя. Напротив, нужно еще шире развернуть борьбу за их закрепление, и в этом передовиками должны быть такие образцовые специалисты и младшие командиры, как старшина Колодеев.

Работа эта должна вестись не только по линии учебы, но и самой широкой вербовкой на сверхсрочную лучших наших специалистов.

Закрепим стопроцентные результаты наших последних учений ста процентами сверхсрочниками!

— Здорово написано, — сказал Волошанович.

— Крепко, — согласился Астафьев. — А ты, Колодеев, сегодня себя показал.

Колодеев не ответил.

Под полубаком было почти темно. Стенгазета, неплотно прибитая к доске, дрожала от ветра. На палубе было пустынно, и внизу за бортом глухо шипела черная вода.

Почему он был взволнован? От статьи минера или от неожиданной похвалы всегдашнего насмешника Астафьева? Или оттого, что вспомнил, как брали торпеду?

Рука до сих пор горела под перевязкой, но от этого было хорошо. Торпеда, уже лежавшая на месте в средней трубе аппарата, теперь ощущалась как своя собственная, как часть самого себя.

— Да-а, — сказал наконец Волошанович. — Минер верно написал. Особенно насчет лучших специалистов и сверхсрочной.

Астафьев кивнул головой:

— В нашей правой все сто процентов. На что Нейман упорный был, и тот остался. Не смог от своего дела отказаться.

Оба будто искоса на него взглянули. Или это только показалось в неверном свете? Может, лучше уйти, пока не поздно?

Но уходить от стенгазеты не хотелось. А хотелось ли вообще уходить с корабля? И неужели свое торпедное дело хуже машинного?

Но сейчас задумываться не стоило. Еще додумаешься до такого, что потом пожалеешь. Самое время взять койку — и в кубрик на покой...

— Товарищ старшина! — позвал внезапно появившийся рассыльный. — Минер в каюту требует.

Что могло понадобиться минеру? Дело все сделано, распоряжения на завтра отданы — значит, зовет, чтобы снова агитировать. Далась ему эта агитация! Вот ведь жизнь — даже спать не пойдешь!

Но служба требовала выдержки. Перед дверью седьмой каюты Колодеев по привычке оправил бушлат. Потом коротко постучал в тонкую сталь.

— Войдите, — сказал Зинченко. И, когда Колодеев вошел: — Прошу садиться, товарищ Колодеев.

Зинченко в расстегнутом кителе сидел на койке. У него были взъерошенные волосы и веселое лицо. Он ногой пододвинул стул Колодееву и улыбнулся.

Колодеев молча сел, снял фуражку и положил ее к себе на колени. Он был настороже.

— Закурим, — предложил Зинченко и по столу подтолкнул раскрытый портсигар.

Все это ничего хорошего не предвещало. Служебные разговоры так не начинаются, а частные могли быть только о том же.

— Благодарю, товарищ командир, не хочется.

— Тогда перекиньте спички. Вон они. Мне не дотянуться.

— Есть, — и передал коробок. Нужно было держаться как можно официальнее.

— Как рука?

— Спасибо, товарищ командир, не беспокоит.

Зинченко затянулся папиросой. Он, видимо, не знал, с чего начать.

— Вот что, товарищ Колодеев...

Снова пауза, прикрытая стряхиванием пепла в пустую тридцатимиллиметровую гильзу.

— Дело у меня к вам не совсем обыкновенное.

И Зинченко вдруг поднял голову. Его осенило, как никогда в жизни.

— Видите ли, меня попросили в редакции «Краснофлотца» дать этакий рассказ насчет торпедного дела. Чтобы там были всякие штуки, которые случаются, и как надо служить, и как не надо. Словом, все, что есть. Понятно?

— Понятно, — ответил Колодеев. Переложил фуражку на стол и наклонился вперед. Явно клюнуло.

— Ну вот, — совсем весело продолжал Зинченко, — я насчет руки не просто спрашивал. Вы это дело понимаете лучше всех, и я хочу, чтобы вы написали.

Это было совершенно неожиданно. Конечно, приятно, но непривычно!

— Что вы, товарищ командир! Я ж не знаю. Никогда не приходилось.

— И знать нечего. Пишите, как рассказываете. Хорошо будет. А главное — не теряйте времени. Мы как раз в Кронштадт идем, а им скоро нужно.

Колодеев покачал головой.

— Разрешите? — и потянулся к портсигару.

— Пожалуйста.

Разве можно так сразу сесть да и написать целый рассказ? А хотелось бы. О торпедах есть что рассказать.

— Право, боюсь, товарищ командир. Не выйдет у меня. Уж лучше вы сами возьмитесь.

— Я? — и Зинченко махнул рукой. — Им нужно занимательно, а у меня инструкция получится. Нет, я на это дело не гожусь. Читали сегодня стенгазету?

— Правильная статья, — убежденно сказал Колодеев. — Очень хорошая.

— Может, и правильная, только никак не хорошая. Одна муть. Я ведь и говорить толком не умею. Пишите вы, а если заест, флаг-связиста притянем на помощь. Он у нас даже книжки пишет.

Увидеть свою подпись под настоящим рассказом в настоящей работе, и чтобы в рассказе торпеды были как живые — ради этого стоило поработать.

— Ладно, — сказал Колодеев, — попытаюсь.

— Вот и отлично! — обрадовался Зинченко.

Хотя никакого разговора в редакции и не было, но рассказ, конечно, напечатают. И от этого будет двойная польза: и газете, и тому же Колодееву. А в конечном счете — делу. Вот она, система комиссара Лунина!

— Только как рука?

— Завтра лекпом обещал разбинтовать. Пустяк это, товарищ командир.

Теперь начиналось самое трудное. Переход к тому делу, ради которого так неожиданно и удачно был изобретен рассказ.

— Никто о наших торпедах не пишет. — И Зинченко зажег спичку, чтобы раскурить потухшую папиросу. — Наверное, оттого, что не понимают. — Помахал спичкой и бросил ее в ту же гильзу. — А ведь какая она машина! Чуть что не с мозгами.

— Конечно, — согласился Колодеев. — Иной раз и с норовом. Вот говорил я об этом, а ребята смеются.

— Молодые, — вздохнул Зинченко, забыв, что ему самому двадцать два года. — Нет, я вам просто, как товарищу скажу: вы слишком хорошо ее знаете. Нельзя вам от нее уходить. Нельзя, и все.

Вот к чему пришли. Все к прежнему. Но странно: раздражения не было. И все-таки привычная осторожность взяла верх.

— Я не уйду, товарищ командир. Я на завод поступлю, где их делают. Там они такие же.

Это рассуждение надо было разбить. Самым решительным образом и сразу.

— Такие же? — Зинченко даже улыбнулся. — Бросьте. Посадят вас кулачок какой-нибудь обтачивать или, в лучшем случае, на сборку рулевой машины. Там они совсем не такие же. Там они только на стеллажах лежат, дорогой товарищ.

Что против этого возразишь? Жизнь торпеды, действительно, начинается в море. Но стоит ли из-за ее жизни ломать свою собственную?

— Нет, Колодеев, ваше место здесь. Мы вас на главного старшину выдвинем. С вашими знаниями будете большое дело делать.

Это значит: снова плавать, снова жить в стальной коробке, оторванным от берега, от своего города и от того, что в этом городе всего дороже.

— Не могу я, товарищ командир, — тихо сказал Колодеев. — Я вам тоже по-товарищески сознаюсь: я жениться надумал.

— Поздравляю, — и Зинченко протянул руку. — Значит, оба женимся. Я — пятнадцатого числа, как в отпуск пойду. А потом вернусь плавать. В чем же дело?

Рукопожатие получилось нерешительным. Колодеев опустил глаза и вздохнул.

— И я поздравляю. — Взял фуражку, помял ее в руках, а потом положил обратно на стол. — Однако не знаю, что и делать... Если б хоть комнату достать в Кронштадте.

— Новое дело! — обрадовался Зинченко. — Будто комнат нет во всем Кронштадте.

— Нет, товарищ командир. Я искал, и товарищи помогали. Нет, и все.

— Значит, только за этим остановка?

Хороших специалистов нужно ценить. И нужно, чтобы они видели, что их ценят.

— Ладно, Колодеев, комната будет. А теперь давайте спать ложиться.

И сразу же Зинченко начал снимать китель.

— Спокойной ночи, товарищ командир.

Больше сказать было нечего.

— Спокойной ночи. И не забудьте рассказ.

— Есть рассказ.

Колодеев вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь и покачал головой:

— Ну и дела!