В мутном поле бинокля был привычный силуэт «Воровского», известный наизусть — серый с коренастыми трубами, подчеркнутый белой каймой буруна. Ход — определенно шестнадцать узлов. Ошибки быть не может, и это отлично.

— Сто сорок два, — сверху сказал штурман.

— Тридцать девять, — отозвался дальномерщик.

Командир эсминца «Бауман» Павел Павлович Рыбин опустил бинокль. Углы и расстояния, скорости, отложенные по воображаемым прямым на серой воде, — вся математика уже закончена. Теперь она действовала, и даже проверять ее было поздно. Оставалось только ждать.

— Сто сорок четыре.

— Тридцать семь с половиной.

И снова тишина. Только громкое шипение воды под носом и неизбежные вентиляторы. И еще напряженная дробь мостика и точно пустота в голове. Теперь ждать меньше минуты.

Рыбин негромко кашлянул и взглянул на судового минера Зинченко. Зинченко был неподвижен.

— На пеленге! — вскрикнул штурман, и Рыбин поднял руку.

— Залп! — скомандовал Зинченко.

Опять тишина, и доли секунды тянутся непозволительно долго. Наконец глухой выстрел аппарата, короткий рев винтов — и торпеда гулкой тяжестью упала в воду. Всплеск — и все в порядке.

— Право на борт! Курс триста двадцать пять! Отбой боевой тревоги.

И командир корабля Рыбин спустился с дальномерного мостика. 

— Официальная часть закончена, — приветствовал его Лунин. — Дай спичку.

Правее курса по темному морю тянулась белая полоса. Впереди она быстро прорастала свежей пеной, а сзади расплылась гладким следом. На положенной глубине торпеда неуклонно шла на противника, а противник, друг и приятель «Воровский»,  как ему полагалось, шел на торпеду.

— Сегодня накроем, — сказал Лунин, закуривая.

— Надо, — ответил Рыбин. — Минер! Гребцов на шестерку!

Начиналась неофициальная часть атаки — ловля торпеды, а по морю, несмотря на штиль, шла порядочная зыбь.

— Когда будете сажать в шлюпку, проверьте пояса.

— Есть, — ответил Зинченко.

«Воровский» был уже совсем близко, и головка белой полосы скрылась из виду. Тусклая вода плыла в биноклях, и на ней качались последние клочья пены.

— Потемкин, — вполголоса позвал старшина-сигнальщик Ежов.

— Потерял, — не отрываясь от трубы, признался сигнальщик Потемкин. — Больно быстрая.

 Ежов наклонился ближе. Со стороны могло показаться, что он просто шевелит губами.

— Правее смотри. Курица.

— Ага! — вдруг обрадовался Потемкин. — Есть! Товарищ командир, она у него по носу проходит.

Лунин, не глядя, пожал плечами:

— Чепуха. Не должна по носу.

Потемкин даже вспотел, а Ежов еще быстрее зашевелил губами, но след расплылся на волне, и торпеды не было. Было только пустое широкое море, и по нему от напряжения в глазах плавали черные точки.

— Товарищи сигнальщики! — Это был голос командира корабля, и бинокли, как по команде, опустились. — А кто смотрит за «Воровским»?

Над мостиком «Воровского» на сером небе маленький человечек медленно размахивал флажками. Он, видимо, давно вызывал, но за торпедой его проглядели.

— Тихменев! — с досады закричал Ежов.

Сигнальщик Тихменев, на бегу схватив флажки, вскочил на перекрытие.

Ежов нагнулся, положил бинокль на поручень и сощурил глаза.

— Давай: «Ясно вижу... «Бауман»... Командиру... Ваша торпеда... ясно вижу... попала мне... в борт...»

— Минер, поздравляю, — сказал Лунин.

Зинченко густо покраснел. Рыбин, улыбнувшись, постучал папироской о спичечный коробок:

— Дай: «Не понял... у грот-мачты... Ясно вижу... прошла... в корму... Полагаю, повреждена... винтом... Командир... Окончательный».

— Товарищ командир корабля... — выпрямившись, сказал Ежов.

Но Рыбин остановил его рукой:

— Я слышал.

Тихменев не спеша слезал с перекрытия. Лицо Зинченко еще не успело принять нормальной окраски. Но праздник кончился. Резко отвернувшись, Рыбин прошел наверх.

— Она могла остаться на плаву, — успокаивающе проговорил Лунин.

— Она совсем новая, — поддержал Зинченко.

Рыбин присел на корточки и взялся за машинный телеграф. Рванул ручки на «малый» и так и остался сидеть.

Чудак Зинченко, нашел, чем утешить. Тем, что торпеда новая. Очень ей поможет новизна, если ее винтом полоснет. Но все-таки надо действовать. И Рыбин встал.

— Сигнальщики, вперед смотреть!

И сигнальщики смотрели. Вперед и по обоим бортам. До рези в глазах, до одури и почти до галлюцинации. Но море оставалось пустым.

Уже был пройден весь возможный путь торпеды, и корабль лег на обратный курс. Уже слева таким же малым ходом шел «Воровский», по собственной инициативе присоединившийся к поискам. Уже смотрели не только сигнальщики, и тому, кто первый увидит, было обещано внеочередное увольнение в Ленинград. Но торпеды не было.

— Пришли в исходную точку, — доложил штурман.

— Ворочайте обратно, — ответил Рыбин.

И снова, в третий раз, шли по тому же пути, чуть склоняясь к норду. А потом, в четвертый и в пятый, широким зигзагом, теперь только из упрямства, потому что никакой надежды не оставалось. До самого горизонта тянулось совершенно пустое море.

— Командир! — вдруг крикнул Лунин. — Увольняй меня в Ленинград. Вот она, голубка.

Рыбин быстро повернулся, взглянул, взмахнул биноклем и ответил:

— Она!

Торпеда действительно была там, куда показал Лунин, и через три минуты оказалась под бортом корабля. Ее зарядное отделение было совершенно изуродовано, и она неестественно низко лежала в воде.

Дали задний ход, потом застопорили машины. Торпеда большой дохлой рыбой медленно вращалась в водовороте и уходила под волну. Как ее брать?

Зинченко и Колодеев уже сидели в шестерке: Зинченко в корме, Колодеев в носу. Шестерка, подрагивая, спускалась со шлюпбалок.

— Товарищ командир, — сказал Колодеев, — зарядное у нее еще держится, а обух вовсе сорвало.

— Взять удавкой, — ответил Зинченко, — и подальше протянуть к хвосту.

Волна встретила шлюпку ударом в днище и круто подбросила корму. Потом положила на борт, дернула на талях[11] и снова подняла, теперь носом вверх. Пока справлялись с талями, Колодееву прижало пальцы. Он помочил руку в воде, помахал ею по воздуху и схватил крюк.

— Отталкивай нос! — скомандовал Зинченко. — Весла!

И наклонился, чтобы не удариться головой о блок кормовых талей.

Колодеев оттолкнулся крюком, гребцы с грохотом разобрали весла, и шестерка отвалила от борта.

До торпеды дошли в несколько гребков. Взяли весла в воду, но волной отнесло назад. Опять подгребли и остановились вплотную перед зарядным отделением. Теперь слишком близко — так, что подмяли торпеду под себя.

Колодеев с удавкой в руках перевесился за борт. Выждал, пока торпеда поднялась на поверхность, набросил петлю и промахнулся. Схватил торпеду руками, но выпустил: она была скользкая. Еще раз схватил — опять выпустил. Чуть не упал за борт.

Снова шлюпку отнесло, и снова подходили. Вода была холодная, и руки у Колодеева закоченели. Во второй раз петля легла хорошо, но протащить ее по торпеде не удалось: новой волной ее смыло.

— За ноги меня держите, — сказал Колодеев правому баковому, и правый баковый, машинист Стрекалов, кивнул головой.

Зарядное отделение было не только измято, но и разорвано. В третий раз накидывая удавку, Колодеев об острый край в кровь раскроил руку, но думать об этом было некогда, нужно было протягивать петлю. Он всеми пальцами в нее вцепился, как мог наклонился за борт и головой ушел в неожиданную волну.

— На воду! — скомандовал Зинченко, и сходу удавка затянулась.

Буксировали медленно и осторожно, все время боясь упустить. Потом долго возились у борта корабля. Наконец благополучно завели строп и крикнули наверх:

— Пошел!

Стальной трос постепенно натянулся, и торпеда медленно поднялась из воды. Чуть задрав нос, описала широкую дугу и исчезла на палубе.

Только тогда подошли на шестерке под шлюпбалки, заложили тали и тоже выбрались на корабль.

— Товарищ Колодеев, — приказал Зинченко, — переоденьтесь и пройдите к лекпому![12] 

— Есть, — ответил Колодеев и локтем толкнул стоявшего на палубе Астафьева. — Это тебе не рыбу ловить.

Он был совершенно счастлив.