— Торпеды, — сказал старшина третьего аппарата Колодеев, — они бывают разные, и у каждой свой характер.

Только что было благополучно закончено изготовление одной из торпед к практическому выстрелу, стояла ясная, не по-осеннему теплая погода, и корабль малым ходом выходил с рейда. Все располагало к разговору на верхней палубе.

— Характер? — усомнился торпедист Волошанович. — Машина и есть машина. За ней только смотреть нужно.

Колодеев улыбнулся почти презрительно, вынул из кармана махорку и бумагу и не спеша скрутил папиросу.

— Ты еще молодой, а я в прошлые годы всего насмотрелся. Торпеды такие дела выделывали — лучше не надо.

Волошанович тоже улыбнулся:

— Оттого выделывали, что был плохой уход.

У второй пушки, где можно курить, собрались ребята со всех аппаратов и кое-какие машинисты. Колодееву хотелось не спорить, а рассказывать.

— Вот в двадцать восьмом, — начал он, — выпустил «Макс Гельц», а она свернула да вместо того чтобы по цели идти, легла «Максу» в кильватер. Положили лево руля, а она дальше за кораблем ворочает. Вправо бросились, а она тоже. И нагоняет, сволочь. Того и гляди под винты ляжет.

— Ух! — не выдержал Тишин, самый молодой из учеников-торпедистов, и Колодеев одобрительно на него взглянул.

— Прибор Обри,[9] — сказал Волошанович, — не проверили, он и стал играть. 

— Видит командир с мостика — плохое дело, — продолжал Колодеев. — Торпеда под винтами погибнет или кораблю корму развернет. Ну и дал он самый полный вперед, чтобы ее отбить струей, а струя у нас известно какая.

— Известно, — согласился старшина-машинист Астафьев. — Сами делаем. Насчет этого прошу слова.

— Ну, — неопределенным тоном ответил Колодеев.

— Слушайте. Этой весной на «Лассале» писарь выдумал даром тельняшку постирать. Намылил ее и, пока никто не смотрел, за корму спустил на шкертике[10]. А ходу было двадцать узлов. Конечно, одни рукава назад вынул.

Рассмеялись все, кроме Колодеева. Его рассказ был испорчен. Теперь нужно было вспомнить такое, чтобы все развесили уши. И вдруг вспомнил:

— А с флагманом вышло вот что. Стоял на якоре у того берега и вел пристрелку. Первая пошла что надо, по вешкам, и вторая тоже, в третья выскочили на поверхность, потом — петлей и прямо на свой моторный катер. А катер как раз отошел от борта, испортился, и податься ему некуда. Стоит, миленький, и ждет...

На этом следовало остановиться и затянуться папиросой. Пусть представят себе беспомощный катер, и в нем растерянных людей, и торпеду, в белой пене летящую прямо на них.

Затягиваясь, Колодеев увидел комиссара корабля Лунина. Лунин подошел и сел с машинистами. Что ж, пусть послушает. Рассказ толковый.

— И был на том катере мой годок и друг, торпедист Миша Мотонин. Шел он ловить торпеду, а тут она сама его ловит. Ударит в катер — пожалуйста, костей не соберешь. Что ему делать?

Опять небольшая остановка, потому что дальше идет неожиданное:

— Вскочил он на ноги и закричал на нее. «Уйди! — кричит. — Уйди, паскуда!» И тут она его послушалась. Свернула — и на берег. А там коровы пасутся. Как заревет она на камнях — все врассыпную.

Колодеев взглянул на Астафьева и улыбнулся:

— Был там еще машинист один. Сидел с барышней из деревни. Тоже вскочили и со страху — в кусты.  

На этот раз получилось хорошо. Смеялись долго. Впрочем, не слишком ли долго?

— Ручная торпеда, — сказал Астафьев: он отлично понял намек. — Очень образованная торпеда.

— Дисциплинированная, — поддержал Волошанович.

— Стоп! — вмешался Лунин. — Придирки ни к чему. Замечательно наврано. Только мало. Надо больше, тогда оно выходит складнее.

— Я правду рассказываю, — сухо ответил Колодеев.

— И зря. Кроме того, случай неинтересный. Подумаешь, невидаль — торпеда за молоком пошла. Уж заливать так заливать! — И Лунин показал большой палец.

— Просим, товарищ комиссар, — сказал Астафьев.

— Ладно. Попробую.

Корабль прибавил ходу. За кормой закипела вода, а впереди ревом отозвались вентиляторы кочегарок. Чтобы лучше слышать, сидевшие подвинулись, а стоявшие наклонились.

— Ходил раз в атаку некий славный эсминец, — начал Лунин. — И хотя торпедисты на нем были просто львы, с торпедой вышла неприятность. Только ее ловить стали после выстрела, а она и утонула. Верно, нехорошо?

— Верно, — согласился Волошанович. — Она денег стоит.

— Так... Ну, поставили вешку, а сами на якорь стали. Глубина небольшая, грунт — песок, и, кстати, полный штиль. Что дальше?

— Искать надо, — сказал Тишин.

— Вот и искали по-всякому, во все стороны от вешки, и наконец определили: лежит на дне какая-то штука у самого борта корабля. Обрадовались, конечно, и спустили водолаза. Водолаз потолкался, попускал пузырей и назад лезет. «Нет, — говорит, торпеды, зато другое есть». Как думаете — что?

— Финский спирт, — предположил Астафьев. — В бидонах.

— Неподходящие мечты, товарищ Астафьев. Финны в том районе контрабанды не возили. Не спирт, а простой якорь. Самый обыкновенный, нашего миноносного образца — так водолаз доложил. Ну, подумали, погадали — кто мог потерять. Кораблей за все годы много прошло, все равно не додумаешься, и решили: если нет торпеды, хоть якорь поднять. Все в хозяйстве пригодится. Не так ли?

— Торпеда дороже, — сказал Волошанович.

— Однако якорь — тоже вещь. Поэтому спустили водолаза, завели концы и стали тянуть. Тянут, тянут и вытащили. Что вытащили?

— Ну, якорь, — ответил Тишин.

— Какой якорь?

— Ну, обыкновенный.

— Чей? — И, не дав времени ответить: — Свой собственный якорь. Тот, на котором стояли. Был штиль, корабль развернуло, и он под бортом оказался.

— Ой! — удивился Тишин, и все засмеялись. Даже Колодеев не выдержал.

— Вот, — сказал Лунин, когда наконец наступила тишина, — здесь действительно наврано. Однако торпедная часть у нас и без всякого вранья интересная. Особенно если кто понимает. Верно, товарищ Колодеев?

Было приятно, что комиссар обратился именно к нему. Да и кому, как не ему, понимать свое дело?

— Верно, товарищ комиссар. Служба — что надо.

— Значит, еще послужим?

Это был очень неудобный вопрос. Вплотную насчет сверхсрочной. Оставаться Колодеев не хотел, и, конечно, комиссару это было известно. Но как ответить при всех молодых, когда только что хвалил службу? Когда столько раз их учил, что лучше этой службы нет?

— Молчание — знак согласия, — с усмешкой сказал Астафьев.

И Колодеев окончательно растерялся.

— Да я что... Я как сумею...  

И снова был общий смех, но на этот раз он звучал определенно обидно.