За обедом, по случаю выходного дня, был компот, а за компотом пришел слух о предстоящем походе на ост. Всей дивизией в Кронштадт, а кое-кому даже в Ленинград. Слух еще не проверенный, но приятный.

Было праздничное настроение, и были благодушные разговоры. О поучительности некоторых аварий, об удачной торпедной атаке по линкору, о неудачной любви простодушного Зинченко и о фильме «Плыви, девушка, плыви», который непременно следовало получить с «Макса Гельца»[7] и пропустить сперва во второй палубе, а потом в кают-компании.

А после обеда, опять же по случаю выходного, получили разрешение спустить положенный процент команды на берег. Ни в одном сигнале флагмана и ни в одном семафоре по дивизии грибы не упоминались, но на всех кораблях команда к увольнению выстраивалась с корзинками. И веселилась несмотря на хмурую погоду.

Моторный катер, как водится, поплевался и стал. Отбуксировали его обратно к выстрелу.[8] Моторы и нефтединамо вообще камень на сердце механика.

— Кузьмич, — предложил Клест, — лезем в шестерку.

Но Иван Кузьмич покачал головой и остался в катере.

«Все равно я его уговорю».

Обе шестерки вернулись и снова ушли. Заходили чужие катера, соболезновали, давали советы и предлагали буксир — может, с хода завести. Все это было не слишком приятно, но нужно было не слушать и думать о зажигании. И наконец мотор пошел. Даже успели догнать свои шестерки.

Берег был пустынный, без всяких пристаней, и катерам подойти к нему не удалось. Пришлось высадиться на камень, между ним и следующим камнем загнать шестерку и дальше по мелким камешкам прыгать до песчаной косы. 

Насчет грибов Иван Кузьмич тоже был особого мнения. Отделился от всех и взял вправо, где на пригорке начинался горелый лес. Шел косогором долго и трудно и, казалось, впустую, но в конце концов был вознагражден. Белых грибов оказалось даже больше, чем он ожидал. Так много, что можно было выбирать только самые молодые и хорошо хрустящие под ножом, когда им срезают корень.

Ему сопутствовали удачи. Каждый раз упорство оказывалось правым. Происшествие с котельной водой завершилось победой и шахматным разгромом Клеста, мотор долго упрямился, но вынужден был сдаться, самые лучшие грибы на свете окружали его со всех сторон — удивительно ли, что им овладела гордость?

Он дошел до ручья, где текла вода, как темное пиво, и сел на пень. Корзинка была полна до краев. Ветер шумел в верхушках деревьев, и лес стоял такой же, как тысячи лет назад, — пустынный и огромный, пахнущий сладостной землей.

Он вернулся на косу, когда уже стемнело. Встретил Клеста, набравшего чуть не сыроежек. Был добродушен и шутлив, но своего превосходства не показывал.

Когда грибные разговоры закончили, заметил, что катера нет. С шестерок говорили, что он снова «скис». Его налаживают, но пойдет ли — неизвестно.

— Не пойдет, — решил Клест. — Вот что, стармех, единственный надежный двигатель — это краснофлотец. Куда угодно выгребет и никогда не откажется.

 — А еще лучше краснофлотец с мотором, — улыбнулся Иван Кузьмич.

— Бесспорно, — согласился Клест. — Однако при условии, что мотор ходит. А пока пожалуйте на мою шестерку.

Иван Кузьмич молча влез в шлюпку, но неожиданно прошел в нос и вылез на камень.

— Мотор ходит. Возможно, что малость опоздает, а только я вас все равно обставлю. Или буксирчик подам.

Клест попытался уговаривать. Иван Кузьмич засмеялся:

— Отваливайте, юные сыроежечники, не тратьте слов попусту.

Он отказался возвращаться в шлюпку и не дал своих грибов. Так и остался с корзинкой на камне.

Получилось нелепо, но пришлось отваливать. Не применять же физическую силу к строптивым механикам!

— Будьте счастливы! — крикнул Клест. — На воду! — И шесть весел взяли гребок.

Только тогда Иван Кузьмич заметил, что шлюпки с других кораблей уже ушли. Все до единой и, кажется, давно.

Впрочем, это его не смутило. Он твердо верил в свой моторный катер. Он снисходительно улыбался, даже когда затих плеск весел уходивших шестерок.

Он стоял долго. Наконец почувствовал, что у него устали руки. Попытался поставить корзинку на камень, но камень был скользкий и покатый. Корзинка сразу поползла, и, схватив ее, он чуть не потерял равновесие. Вспомнил, что кругом глубина с головой, а он не умеет плавать. С трудом выпрямился и больше не улыбался.

Берег лежал пустой и черный. Сейчас совершенно непривлекательный. Но даже он был недостижим. Поднимался ветер. Налетал короткими шквалами и забрасывал камень пеной. А туфли были на резиновой подошве и скользили.

Вода, наверное, была холодной. Чертовски холодной — градусов пять-шесть. Говорят, когда корабль тонет, самая страшная мысль — о холодной воде.

Он сделал глупость. Непростительную, мальчишескую глупость. В его возрасте!

Стыдно сказать, чем расхвастался: старым изношенным мотором! Вознесся, а теперь за это стоит на камне посреди воды. Стоит с корзинкой грибов в руках, как памятник собственному упрямству.

Шестерки уже давно должны были быть дома. Сколько времени прошло? Руки заняты, и часов не достать. Впрочем, все равно в темноте не видно.

Катер, конечно, не придет. Но ведь должны же прислать какую-нибудь посудину. Только как найдут в потемках? Может, подать голос? Нет, неловко.

Узкая луна выскочила из-за туч и снова скрылась. Затемненные корабли совсем расплылись в темноте. Смутно виднелся только ближайший.

С каждым шквалом ветер становился все резче, и ноги начинали деревенеть. Что же дальше?

Зачем нужно было грызться с Клестом, который вовсе этого не хотел?

И, точно в ответ, далеко справа, на флагмане, вспыхнула клотиковая лампочка. Вспыхнула и пошла чертить точки и тире. Флагман говорил своей дивизии. Но что именно?

Оказывается, Морзе знать полезно, и Зинченко бывает прав. Что ему делать теперь, если он почему-то помнит только одну букву «х»?.. И вдруг эта буква попалась посреди недлинного слова. Может быть, поход? В таком случае — когда? Что, если сейчас, ночью? Ведь с нуля — часовая готовность.

И сразу представилось, что корабли уходят и их не остановить, а он с проклятыми грибами стоит один на камне между пустым морем и пустым берегом.

До ближайшего корабля было, вероятно, три кабельтова. По ветру могли услышать. И иван Кузьмич закричал во весь голос.