Мария поднялась на второй этаж, чтобы оценить, сколько Ивану осталось работать до вынужденного простоя, если она не подвезет материалов. Тот заканчивал обшивку стен и скатного потолка теплоизоляционными плитами – при хорошем раскладе закончит к вечеру. Но когда в стройке что-то шло по плану? Рабочий бросился показывать ей, что без помощника ему уже не обойтись, фанеру он уже один не установит, да и стяжку заливать будет сподручней. Она дала ему отмашку: пусть зовет, но только через пару дней, когда удастся закупить все комплектующие. Она этим обязательно займется, но не прямо сейчас. Небольшой лаг времени у Марии все-таки был.

Она снова спустилась к своему рабочему месту и открыла веб-странички, посвященные делу Рокотова, пытаясь отыскать в них подсказку, что ей предпринять дальше, раз уж она взаправду решилась разобраться в этом деле. Возможно, ей просто нужно было больше информации, чтобы отмести сомнения в справедливости правосудия. И, похоже, в интернете сведений не отыскать. Нужно, как в студенческие времена, ехать в Библиотеку имени Белинского и шуршать подшивками старых газет. Может быть, в том же «Уральском рабочем» написано побольше, чем в желтых статейках интернета. Все-таки тогда там работали журналисты, которые считали себя настоящими, по крайней мере в сравнении с работниками только складывающихся в то время интернет-изданий.

Но, может быть, вдыхание бумажной пыли пока удастся отложить. Мария наткнулась в одной из статей на упоминание об адвокате убийцы. Кто-кто, а он обязан иметь доступ ко всему делу подзащитного. Если бы удалось его разговорить, то и архивная работа стала бы совсем не нужна. А Мария предпочитала живого собеседника бумажному. Хотя по выбранной ею работе и не скажешь сразу, ведь ей намного чаще приходилось жать кнопки клавиатуры, чем руки клиентов. Профессию она выбрала по стечению обстоятельств, но у нее многое получалось. Но сама же затем бросилась в частный промысел, вообще оставшись наедине с собой, без разговоров офиса, пустых, но, как потом оказалось, значимых для ее общительной натуры. Маша, даже не отдавая себе отчета, с удовольствием вырывалась на встречи с заказчиками, блуждания по магазинам в поисках декора и даже выставки и конференции архитекторов и дизайнеров. Она, сколько помнила себя, никогда не стеснялась спрашивать и просить, и люди, с кем она входила в контакт, видимо, углядев в ней эту совсем не выстраданную непринужденность, легко поддавались ее обаянию и незаметно для себя начинали откровенничать на ее вопросы. Поэтому найти и разговорить незнакомого человека казалось ей неизмеримо более интересным и перспективным, чем многочасовое копание в склепе библиотеки.

Рокотова защищал адвокат Илья Григорьевич Воронцов. Мария легко нашла его на сайте Свердловской областной гильдии адвокатов. С фотографии смотрел серьезный мужчина с густыми черными усами, пышной шевелюрой, уже заметно тронутой сединой. На Тараса Бульбу похож – усмехнулась Маша своей ассоциации. Не так часто она общалась с такими взрослыми мужчинами. Ее заказчиками были в основном люди помоложе. На сайте была указана только электронная почта, но Марии не хотелось писать: она боялась, что не дождется никакого ответа. На карте она легко обнаружила «Адвокатский кабинет И. Г. Воронцова». Офис юриста находился в центре города. Первым позывом было вырваться уже из дома и поехать на встречу. Но она не знала, как там у него обстоит прием. Может, большая живая очередь. А может, он вообще в суде.

Мария взяла телефон.

– «Адвокатский кабинет», – услышала она молодой женский голос, который точно не мог принадлежать Илье Григорьевичу.

– Добрый день, я хотела бы встретиться с адвокатом Воронцовым.

– Хотите на прием записаться?

– Ну, видимо, да, – неуверенно проговорила Мария.

– А что у вас случилось? Какой вопрос?

Мария задумалась, стоит ли выкладывать все или пробраться, как шпион, под предлогом консультации и огорошить юриста на месте. Все-таки выбрала правду.

– Я бы хотела встретиться с ним по старому делу. Он защищал одного юношу двадцать лет назад и проиграл. Но у меня, может быть, есть новые сведения по этому судебному разбирательству.

– Это вряд ли будет интересно. Срок давности по делу уже прошел, да и этот юноша уже на свободе, скорее всего.

– У него пожизненное.

Зависла пауза, потом девушка продолжила:

– Вы уверены, что Илья Григорьевич его защищал?

– Так в газетах писали.

– Дайте мне фамилию молодого человека и ваш телефон. Я спрошу у Ильи Григорьевича и перезвоню вам.

– Рокотов, – глухо произнесла Мария неожиданно высохшим от волнения ртом. И повторила более четко: – Александр Рокотов…

Звонок раздался уже через пару минут.

– Это «Адвокатский кабинет». Извините, я не спросила ваше имя.

– Мария Шубина.

– Соединяю вас с Ильей Григорьевичем.

В трубке заиграл «Вальс цветов» Чайковского, вероятно, настраивая клиента на позитивное решение его сложной ситуации.

– Слушаю, – громко произнес приятный мужской голос.

– Добрый день, Илья Григорьевич.

– Мария, добрый день. Что вы хотели мне поведать?

Тембр и речь собеседника располагали к общению. Маше так и хотелось выдать адвокату все свои тайны.

– Я нашла в интернете, что вы вели когда-то дело Александра Рокотова.

– Да, это так. Сложно забыть этот процесс. Я больше не защищал серийных убийц.

– У меня возникло ощущение, что, может быть, Александр этого не делал. Только не смейтесь.

– Не только у вас было такое ощущение, и смеяться здесь не над чем. Это была ужасающая трагедия. Но почему вы обратились ко мне только сейчас?

– Илья Григорьевич, поверьте, я знать не знала про эти убийства. Только сегодня прочитала в интернете.

– И решили поделиться своим мнением по этому давнему делу?

– Нет, все не так! – Мария испугалась, что адвокат примет ее черт знает за кого и заторопилась: – Я живу в доме, в котором раньше жила Кристина Садоян, жертва убийцы. Я делала ремонт и нашла ее дневник. Она вела его до самой смерти. И мне кажется, что в этом деле не все так однозначно.

– Мария, я слышу, что вы волнуетесь. Поверьте мне, ни в одном деле, а я в них участвую уже почти сорок лет, нет ничего однозначного, даже если обвиняемый признает свою вину. Все это роковой набор чьих-то решений и случайностей, зачастую нам неизвестный.

– Но ведь Рокотов не признал вину.

– Да, Александр всегда ее твердо отрицал.

– И вы ему верили?

– Моя вера не имеет отношения к добросовестному исполнению моих обязанностей. Но я не смог его защитить в состязательных условиях российского суда. Сторона обвинения имела сильные улики и поддержку администрации, которой необходимо было отчитаться перед горожанами в торжестве правосудия над маньяком.

– То есть вы считаете, что…

– У меня были и есть сомнения в том, кого назначили жертвенным оленем.

– Я бы хотела показать вам дневник Садоян. И расспросить о некоторых деталях дела. Вы могли бы со мной встретиться?

– Не думаю, что сейчас эти записи могут чем-то помочь Александру. Но, если вы полны энтузиазма порыться в этом деле, приезжайте. Я по сей день иногда думаю, где же я мог сработать лучше, но не нахожу ответа.

Через час Шубина уже сидела в небольшом кабинете Воронцова. Вся стена напротив нее была увешана благодарственными письмами в разноцветных рамках от всевозможных структур МВД и исправительных учреждений. Похоже, юрист не забывал вести белый дружественный пиар в логове своих противников, что внушало уважение, хотя стена выглядела неопрятно из-за разнообразия стилей фоторамок. Помощница адвоката, та, что отвечала по телефону, налила чай, но ни Мария, ни сам юрист к нему не притронулись. Он внимательно изучал тетрадку из прошлого, а Шубина рассказывала, что ей удалось из нее узнать.

Илье Григорьевичу было уже за шестьдесят. Он, весь седой и крупный, как гора посреди равнины, доминировал над столом, но ужаса и трепета не вызывал. Он оказался очень обходительным и располагающим мужчиной. Легко вывел разговор в нужное ему русло. Вежливо и внимательно слушал. Такой медведь-обаяшка. Противоположность образу, который нафантазировала Маша, пока неслась на встречу. Она представила прожженного резкого делягу, который жестко и по фене болтает со своими клиентами-уголовниками.

Мария немного сбивчиво поделилась своими соображениями о том, что Рокотов седьмого марта приходил пьяный к Кристине и, возможно, имел алиби во время нападения на девушку, которой удалось вырваться и спастись. Воронцов внимательно прочитал страничку дневника, на которую она указала.

– Здесь не указано время встречи. Поэтому, даже если бы я и помнил, во сколько состоялось нападение, это ничего бы не дало. Да и в целом этот дневник доказательством нельзя было бы считать. Почерк Кристины уже не найти и не сверить. Время и место написания записок достоверно не установить. Что вы так озаботились судьбой Рокотова?

Мария могла бы ответить, что она больше волнуется за свою жизнь, которая высыхает, как Аральское море, но лишь пожала плечами:

– Просто хочется справедливости.

Воронцов усмехнулся.

– Кого ни взять, у каждого справедливость будет своя.

– Вот я и поищу для себя. По телефону вы сказали, что у вас были сомнения в уликах следствия. Можете мне поподробнее рассказать о суде? Как следствие вообще вышло на Рокотова?

– Садоян училась в одной группе в институте с другой пропавшей девушкой.

– С Алисой.

– Да. И дело, хоть оно и не похоже по почерку на пропажи всех этих девчонок, быстро отдали оперативной группе, что занималась разработкой маньяка. Тут бы самый тупой сотрудник догадался проверить, ведь такие совпадения просто так не происходят. Там сразу подняли информацию, что Садоян была в отделе и давала показания против Рокотова. Эту связь стремительно решили проверить, по горячим следам, как говорится. Получили ордер на обыск и нашли в шкафу предполагаемое орудие убийства – нож, хоть и протертый, но, видимо, небрежно. Впоследствии на нем обнаружили следы человеческой крови, совпадающей по группе с кровью Кристины. Там же нашли опустошенную женскую сумочку. Ее опознали родители девушки, да и отпечатки пальцев Садоян доказывали, кому сумочка принадлежит.

– И вас не смутило, что убийца сохранил эти улики?

– Знаете, в моей практике и не такое бывало. Вы ведь не убивали человека и даже предположить не можете, что произойдет с мозгом после этого противоестественного поступка. Вероятно, парень запаниковал и забыл выбросить, может быть, вообще помутнение нашло и он не помнил, что делал после того, как четыре раза ударил ножом в грудь молодой красивой девушке… после того, как ее глаза остекленели и из только что живого тела навсегда ушла жизнь. Немногие это могут вынести. Но, конечно, это было глупо и безрассудно. Но мне стало совсем непонятно, когда мальчику стали шить еще десяток убийств. Там злоумышленник был образцом неуловимого преступного гения, но вдруг решил напрочь сменить свой стиль? Да, что-то могло пойти неожиданно и не по плану. Кто-то помешал спрятать труп. Возможно. Но так безалаберно отнестись к орудию убийства и личным предметам жертвы?

– И что же сказало обвинение?

– Следствие провело обыск в Невьянске, в квартире, в которой он вырос. Он же ездил туда на выходные иногда. Был и в праздник Восьмое марта, поздравлял маму, которая жила с его отъездом совсем одна: отец Александра погиб еще в Афганской войне. Ничего особенного не нашли, изъяли обнаруженный в его комнате ноутбук для проверки, причем его мама утверждала, что не помнила, чтобы у сына был этот компьютер. После того как взломали компьютер, опера просто обалдели. Они увидели переписку на сайте знакомств с шестью исчезнувшими девушками, в том числе с Алисой. А еще семь личных кабинетов, в которых шла активная переписка более чем с двадцатью возможными жертвами. Никаких отпечатков на ноутбуке не было.

– Это и было доказательством убийства? Может быть, ноутбук подбросили? – возмутилась Мария.

– Если бы. У обвинения был свидетель, молоденькая светловолосая девушка. Не помню фамилию, а имя было необычное для девчонок тогда – Тамара. Та самая, которой удалось спастись. Хоть она и видела его уже в сумерках в парке, но, как я ни пытался заложить в нее сомнение, ведь от ее слов зависела связь парня с серийными убийствами, она подтвердила, что это Рокотов напал на нее тогда. Мне удалось только ограничить обвинение этими смертями. Прокурор хотел присовокупить всех юных девушек, пропавших без вести за последний год.

Мария почувствовала тяжесть в груди, точно это ее, а не Рокотова сковали стальными цепями. Ее фантастическая теория, что она знает больше, чем компетентные органы, рассыпалась. Но с иллюзиями не так просто было расстаться.

– Но ведь существуют методы определения айпи-адресов, регистрация на сайте тоже должна быть выполнена с какого-нибудь телефона или почты. Разве следствие не предоставило электронных доказательств?

– Преступник хорошо скрывал себя. Регистрировал кабинеты на сайте, выходил в интернет и звонил жертвам только с симок, купленных на подложные имена. Сразу после убийства выкидывал симку, удалял кабинет. Но даже его восстановление ничего не дало следствию, кроме психологического портрета преступника. Да и был это две тысячи пятый год. Следаки даже не знали, что можно отследить, откуда географически происходит выход в мобильный интернет, пока ситуация не зашла слишком далеко и не прислали помощь из Москвы.

– Постойте-ка! – Маша вдруг вспомнила рассказ Кристины об избежавшей страшной участи девушке. Она схватила дневник и стала быстро листать. – Вот! Смотрите. – Она начала читать: «С самого утра позвонила Елизавета Петровна. Она была возбуждена. Ей сообщили, что позавчера напали еще на одну девушку. У нее оказался перочинный нож, и она смогла им как-то воспользоваться, может быть, даже порезать нападавшего и убежать». – Мария сделала паузу и взволнованно посмотрела на Воронцова: – У Рокотова должен был быть порез после этой неудавшейся попытки.

Илья Григорьевич поднял на нее глаза, но его взгляд был не таким же возбужденным, как у собеседницы, а, скорее, уставшим, словно он погрузился в те мрачные дни, когда все доказательства громко кричали: «Виновен!» – а сердце, каждый раз на встрече с его подзащитным видя его пылкую, свободную и широкую натуру, шептало: «Не верю».

– В том то и дело, Мария, порез был. Вот здесь, – показал он на шею слева. – Это убеждало похлеще показаний Тамары. Даже меня. Я еще пытался добиться, чтобы найденные доказательства подвергли сканированию ДНК, чтобы полноценно доказать их принадлежность Рокотову. Но тогда эта процедура была очень дорогой, и лаборатория находилась только в Москве. Суд уверенно принял улики, и судьба юноши была решена. Переписку с жертвами классифицировали как неоспоримое свидетельство, а в связке с не поддающимся сомнению доказательством преднамеренного убийства Садоян их исчезновение тоже признали умышленным убийством.

Мария растерянно откинулась на стуле и подумала, какая же она дура. Зачем полезла в таинственный лес преступлений? Вдруг ее теплый маленький мирок на кухне, возле горячего чая и ноутбука на расстоянии протянутой руки, показался ей таким милым и уютным. Может, ее пугало чувство утраты, что больше не надо ни о ком заботиться, а не потеря половины жизни. Завести кота или, лучше, собаку – и все переменится.

Она резко встала, ощущая себя чужой в этом кабинете, через который прошли столько сломанных и уничтоженных жизней, не чета ее проблемам. Воронцов, как ей показалось, сочувственно глянул на нее.

– И никаких других подозреваемых у следствия не было?

– Зачем было усложнять? Все отлично укладывалось в обвинение.

– А что, если скажу вам, что я встретила свидетеля, который видел парня Кристины в день убийства на Уктусе, в пяти минутах ходьбы от места преступления?

– Скажу, что вам везет на новые улики.

– Может быть, если бы полиция не увлеклась одной версией, ей бы тоже повезло. Прочитайте в дневнике, день, когда Кристина со своим парнем Костей каталась на лыжах. Их увидела ее подружка Ната. Она работает в том же месте до сих пор. Она мне сейчас рассказала, что видела его в день, накануне которого нашли тело. Он заходил в ее магазин. Почему полиция не взяла в расчет другие версии?

– Ну, тогда была еще милиция, и вы сами на свой вопрос ответили. У следствия было все, чтобы посадить Рокотова. Лишние улики могли бы даже осложнить вынесение приговора.

– Но это ведь меняет дело? Я правильно понимаю?

– К сожалению, для Рокотова ничего не меняет. На основании того, что кто-то видел кого-то в день преступления, дело на пересмотр не подать. Сейчас ваш свидетель уже не опознает того парня с необходимой уверенностью, даже если бы он был доступен, например, сидел в капэзэ. Его нет. Все, приехали, тупик.

– То есть вы ничего не сможете с этим сделать?

– Все верно.

Мария глубоко вдохнула. Она почему-то ожидала, что ее открытие потрясет Илью Григорьевича так же, как и ее саму. Но похоже, что он смотрел совсем с другой точки зрения.

– Но это же несправедливо.

– Мне нужны доказательства, крепкие, как березовые поленья, чтобы бросить их в топку правоохранительной машины. Справедливость – это к политикам, а не к юристам.

Адвокат был приземленнее и опытнее наивной активистки.

Маша почувствовала себя неловко. Она все еще стояла над сидящим адвокатом, как экзальтированная особа, которая готова вылить свои эмоции, если что-то пойдет не по ее сценарию. Но вдруг вспомнила, как получился сегодняшний разговор с Натальей, да и с Воронцовым, поэтому взяла себя в руки.

– Знаете, сейчас, столько лет спустя, все смотрят на те события проще. Даже вы разоткровенничались. Давайте я поговорю с Тамарой, той спасшейся девочкой. Может, она вспомнит что-то, что не рассказала полиции-милиции? Мне кажется, только ей удастся развеять мои сомнения. Вы можете сказать мне ее фамилию или, лучше, найти номер ее телефона? Фамилии женщин слишком непостоянны.

Воронцов ответил не сразу.

– Да, вы правы, я сейчас отношусь к тому делу уже как к истории, даже с какой-то долей ностальгии. Данные, что вы просите, не являются адвокатской тайной, и передача их не противоречит кодексу адвоката, да и закон о защите персональных данных еще не действовал в те времена. Я даже могу направить официальный запрос, чтобы их получить. Но, возможно, я и сам смогу помочь. Подождите, я схожу в архив. Обычно после окончания дела я отношу все записи в свое хранилище, чтобы иметь к ним доступ… Ну или на пенсии написать пару детективных романов.

– Спасибо вам, я, конечно, подожду. Можно попросить вашу помощницу принести горячий чай?

Воронцов кивнул, встал из-за стола и вышел. Мария осталась одна в его кабинете. Еще утром она не догадывалась, что вдруг окажется внутри загадочной истории. А просто нужно было оторвать зад и осмотреться по сторонам. Не бояться поступать как хочется и задавать вопросы. Пока что все получалось. Разговор прошел не так, как Мария планировала, но дал ей тонкую ниточку, за которую можно было еще потянуть.

Через пятнадцать минут ожидания дверь открылась, и Воронцов вошел с пухлой папкой. Он уселся, положил ее перед собой и начал медленно листать, задерживаясь на отдельных документах. Мария боялась сказать слово, терпеливо ожидая. Адвокат поменялся в лице, точно помолодел, точно встретил какое-то славное воспоминание. Прошлое часто кажется намного более приятным, чем являлось на самом деле.

– Вот, нашел свои записи. У меня тогда еще неплохой почерк был. Не то что сейчас, каракули. Тамара Вячеславовна Керн, – прочитал он. – Копия ее протокола допроса. Вот контактные данные, домашний телефон, мобильный. Правда, не уверен, что они вам помогут. За столько лет могли поменяться, и не раз. Готовы записать?

Мария спохватилась, что у нее ни ручки, ни записной книжки нет. Тоже мне Шерлок Холмс. Илья Григорьевич осторожно пододвинул ей лист бумаги и ручку.

– Теперь готова, – улыбнулась она.

Адвокат продиктовал номера.

– Не знаю, захочет ли Тамара с вами говорить. Для нее это был очень трагичный эпизод, о котором вспоминать ей будет явно неприятно.

– Я попробую. На кону все-таки правда…

– И справедливость, – закончил Воронцов.

Мария увидела, как он впервые улыбнулся.

– Спасибо, – пробормотала она.

– На самом деле вам спасибо. Это одно из дел, к которым я часто возвращаюсь. Думаю: неужели так сильно могут не соответствовать впечатление от человека и ужасная тяжесть его поступков? Может, мы что-нибудь все-таки упустили? Или все это просто выдающаяся актерская работа. Ведь Александр учился в Театральном, не так ли? Я сниму копию дневника, не возражаете?

– Конечно. А могу ли я тоже снять копию с показаний Тамары? – вдруг решилась Мария.

– Да, пожалуйста. Срок давности моей подписки по этому делу давным-давно прошел, как закончились все апелляции и приговор окончательно вступил в силу. Вот моя визитная карточка, звоните напрямую на сотовый, если что-то еще узнаете. Да, еще… – Илья Григорьевич серьезно посмотрел ей прямо в глаза. – Будьте осторожны, вороша прошлое. Если предположить, что убийца на свободе, он вряд ли захочет, чтобы его тайны были раскрыты.

– Буду, – легкомысленно отреагировала она на совет.

Мария попрощалась, дождалась, пока помощница отсканирует странички с записями, и направилась домой. Для звонка Тамаре ей еще нужно было собраться с мыслями и придумать предлог, чтобы вытащить из нее правду.

Дома ее закрутили все те же дела. Но теперь она воспринимала их уже с неожиданным энтузиазмом, будто кто-то перевел в ней невидимый переключатель с «обыденности» на «неповторимость».

Когда рабочий день закончился, Маша с удивлением поняла, что успела сделать все, что планировала, хотя до обеда даже не притронулась к своим задачам, и все еще ощущала необычайный прилив сил. Впервые за долгие годы она занялась тем, что жаждала в эту минуту. Как тогда в юности, когда плевала на обязанности, условия и правила приличия. Но именно тогда она была так счастлива. До той оторвы ей, конечно, было еще далеко, и уж с юношеским максимализмом она явно перебирала, но больше сидеть в клетке, которую сама же и соорудила, она себе не позволит. Если ей захочется, она встанет и прямо об этом скажет, хоть кому. Даже в Конституции России написано, что свобода является высшей ценностью. Мария гордо подняла голову и пошла проверять работу своего строителя.

За ужином Никита не мог оторвать от нее глаз.

– Ты что такая веселая сегодня?

– Решила, что буду радоваться каждому дню.

– О как. А не устанешь улыбаться все время?

Маша посмотрела мужу прямо в глаза и одарила своей самой лучезарной улыбкой.

– Радостные дни легки, как бабочки.

Пусть он думает о ней что хочет. Ей это уже не страшно.