Никита Шубин всегда считал, что убить человека ничем не сложнее, чем собаку. Просто на много порядков опаснее. Если бы перед ним в разобранном тепличном хозяйстве оказался связанный одноклассник, он бы сомневался только в возможной уголовной ответственности за его смерть, а не в моральной стороне поступка. За смертью человека последует расследование, не то что после пропавшей кошки. Поэтому издевательств над животными ему вполне хватало для поднятия самооценки и получения острого типа удовольствия, недоступного другими способами. Все, как обычно, изменили девушки.

Когда началось половое созревание, Никита с удивлением обнаружил неугасимый интерес к одноклассницам, которых до этого почти не замечал. Вдруг, как будто в один день, он увидел их накрученные локоны, длинные ресницы, манящую пухлость губ. Но его репутация странноватого отшельника давно сложилась и не давала шанса побывать наедине с загадочным существом, хорошо пахнущим и говорящим нежным голосом. На школьных дискотеках, куда он начал ходить, девчонки не отказывали ему в танце, сами в поисках любви еще не определившие свои предпочтения; но они не позволяли прижать к себе, чтобы наградить короткими целомудренными объятиями. Они перекидывались с ним лишь парой дежурных слов, явно выказывая свое отношение. Никита и сам не представлял, что ему спросить или рассказать. интернета в то время не было, чтобы накидать ему «10 вариантов, о чем говорить с девчонкой». Вместо разговоров об этом с пацанами он довольствовался отбором очередной кошачьей жизни.

Шанс удовлетворить свои уже много лет сокровенные желания представился, только когда Шубин окончил школу и поступил в Уральскую горно-геологическую академию. Только здесь, в Екатеринбурге, он с удивлением обнаружил, что девушки даже засматриваются на его высокую фигуру и они не такие манерные и отстраненные, как ему представлялось в родном городке. Но только появилась новая проблема.

Они все хотели управлять.

Как будто за доступ к вожделенному телу Никита становился их рабом. Он давно отвык от побудительных глаголов в таком количестве. Его родители уже много лет назад поняли, что с ним нужно договориться, чтобы он что-то сделал. Но партнерши все как одна начинали понукать: «Принеси… Забери… Сходи… Купи…» Или, что еще хуже, пытались изменить его, всегда используя отрицание: «Не будь таким… Не говори это… Не делай так… Даже не думай!» Да что, блин, такое?

Две попытки выстраивания отношений потерпели очень быстрое фиаско. Шубину удалось добиться вожделенного секса. Студентки в общаге, вырвавшись на свободу, были податливы и нежеманны. Но уже через несколько недель они начинали утомлять его тем, что они считали отношениями. Возможно, насмотревшись на угнетение отцов в собственных семьях, еще выстроенных по советскому образцу, они переносили испорченный паттерн на своего партнера.

Еще девчонки вдруг начинали находить его скучным. Как будто они встречались, чтобы играть в КВН, а не трахаться. А с веселостью у Никиты всегда были проблемы. Он предпочитал молчать, если говорить было необязательно. Обе подруги одинаково закатывали глаза, когда на их вопрос: «Что молчишь?» – он неизменно отвечал: «А что, обязательно нужно что-то говорить?» Они не понимали, что это была правда, а не насмешка. В итоге Оля, которая осталась в его памяти как Рыжая, потому что не только волосы на голове и под трусиками были огненного цвета, но и лицо, плечи и даже спина вплоть до попы (из-за того, что были усеяны веснушками), показала ему модный в то время жест со средним пальцем и свалила. Она не пережила и первой сессии; как рассказывали соседи по комнате, она укатила обратно в свой Нарьян-Мар. Возможно, там стало теперь теплее.

С Цветочницей вышло так же быстро, но не так же просто. Как Ангелину – худую, хрупкую, небольшого роста особу, витающую в облаках, – занесло учиться на геолога, не понимал никто. Ей бы в ботаники податься – настолько она обожала цветы. Копалась бы лучше в грядках, а не в лесных экспедициях. Она обнюхивала каждый цветочек в дендропарке, куда таскала Шубина в перерывах между сексом. Обижалась, что не дарит ей букеты хотя бы полевых цветов. «Так откуда же здесь полевые цветы, дура, мы же в огромном мегаполисе», – взрывался Никита внутри себя. Пока что.

После двух недель безудержного секса ее прорвало поговорить. Цветочница, в отличие от Рыжей, сама задавала вопросы. Ей было интересно, откуда Никита, чем занимался и как жил до нее. Шубин немногословно отвечал, не находя ничего занятного в чесании языка старыми историями. Ему лично вообще не было никакого дела до того, как Ангелина провела школьные годы, с чего оказалась здесь и откуда взялась ее страсть к покрытосеменным растениям. Почему нельзя наслаждаться телом человека, что лежит с тобой в одной кровати, без лишней информации?

Он взял ее почти мальчишескую грудь, которая легко помещалась в его ладони, и начал мять. Девушка попыталась отстраниться и скинуть его руку.

– Да что с тобой? – раздраженно сказал он. – Парни уже через полчаса придут, а мы только раз и успели.

– Да как ты не понимаешь!.. – Ангелина повернулась и поднялась на локте. – Я не могу как проститутка, мне нужны чувства. Я хочу знать тебя, найти общие интересы, темы, чтобы поспорить.

– Да на фиг это дерьмо! Мы молоды. Болтать будем, когда член не встанет.

– Никита, фу!

Шубин поднялся, навалился на девушку и повалил ее под себя.

– Давай уже. Потом поговорим.

Но Цветочница заупрямилась:

– Нет, я пошла тогда.

– Куда пошла? – почти прокричал Шубин.

– К себе.

– Трахнемся, и пойдешь.

Он стал раздвигать ей ноги, чтобы всунуть член. Тот невообразимо напрягся от мысли о насилии.

– Нет.

Ангелина сжала бедра. Ее лицо исказила обиженная гримаса.

Никита покраснел. Внутри него закипела неуправляемая сила. Вот оно! От сопротивления его похоть раздулась, как нагретый шар. Похожие ощущения были там, в заброшенной теплице. Превосходство и власть. Ей не стоило его так заводить.

– Раздвинь ноги, – изменившимся голосом негромко произнес он. Но в этом была нескрываемая угроза.

Но Цветочница ощущала себя как в сказке о Дюймовочке, где принц всегда придет на помощь в свадебных разборках с кротом.

– С чего вдруг?

Это произошло настолько быстро, что она не успела испугаться, а он – сообразить. Сжатый кулак обрушился на тонкий носик девушки. На подушку брызнула кровь. Ангелина недоуменно схватилась за разбитый нос и лишь мгновение спустя закричала от боли. Никита уставился на кулак в капельках красной жидкости. Это была первая человеческая кровь, которую он пустил.

Цветочница, не переставая кричать, вырвалась из-под него и заметалась по комнате, не понимая, что делать. Она схватилась было за одежду, но поняла, что испачкает ее, диким взглядом осмотрела комнату в поисках того, чем бы остановить кровь. Увидела полотенце на стуле, схватила его и приложила к носу. Шубин мог бы ее уже несколько раз настичь и продолжить. Кулак так и остался сжатым. Он бы мог взять ее небольшую голову левой ладонью и правой рукой наносить удары по лицу, пока на нем не осталось бы ни единого живого места. По крайней мере, он видел это настолько реалистично, как будто наяву.

Вдруг он представил свою мать. Тот вечер, который, казалось, он забыл напрочь. Навсегда. Но его нервное дикое возбуждение оказалось способным найти погребенное глубоко на дне воспоминание. Короткие отрывки, как вспышки молнии в темноте. Удар отца в ее живот. Она сгибается и захлебывается криком, с трудом сдерживая его. Получается какой-то козлиный кашель. Еще удар куда-то в бок. Она отворачивается и встречается глазами с испуганным взглядом сына.

Мама шепчет свозь стон: «Женя, не надо, Никита здесь».

Отец медленно поворачивается, но его лицо полно решимости: «Смотри, пригодится».

«Белые зубы, как у хищника», – думает Никита.

Его отец наносит еще один удар. Мама падает на колени. Никита бросается к ней, чтобы обнять или поднять, но рука отца отбрасывает его, точно железная труба.

«Женщина или подчиняется, или страдает, – говорит отец. – Пошел вон!»

Никита убегает в спальню и ревет от жалости к матери, к себе, от страха, что ее больше не увидит. Потом неожиданно засыпает. Наутро он убеждает себя, что это был всего лишь сон. Сон, который нужно быстрее забыть, как и крики боли по ночам и странную неповоротливость мамы; как и дни, что она частенько проводила в кровати в болезненном оцепенении…

Оказалось, он никогда и не забывал этого. Как жирный червяк, насилие отца жило в нем, жрало его, выедало жалость и сострадание. Без этих гнилых чувств он становился сильным и независимым, как батя и представлял себе это.

Шубин вернулся из воспоминаний в комнату общежития, и в ней почти ничего не изменилось. Цветочница была на том же самом месте, значит, все эти всплески памяти заняли доли секунды. Она все так же прижимала полотенце к разбитому носу. Одеваться одной рукой было неудобно. Ангелина с трудом натянула трусы и пыталась надеть джинсы. Вторая штанина никак не хотела налезать. Она взглянула на Никиту. Он поймал ее взгляд, полный страха и боли. Беззащитный и загнанный. Так смотрели на него пойманные зверьки.

Он попытался встать. Девушка отшатнулась и, удерживая у груди футболку, в одной штанине захромала к двери.

Зря. Шубин уже не собирался ее бить. Его хладнокровный ген, о котором он тогда еще не вычитал, взял свое. Сейчас убивать нельзя. Он попадется и сгниет в тюрьме.

Ангелина дрожащей рукой только с третьей попытки повернула ключ и вывалилась в коридор.

– Тварь! – прокричала она ему оттуда.

Шубин улыбнулся. Она должна бы поблагодарить его. Следующей его жертве вряд ли так повезет. Он подготовится.