1

Стояла адская жара. Москвичи задыхались и падали с сердечным приступом, а мы в Питере прели под влажными простынями и отупело ждали, чем всё это кончится.

Зимой в моей комнате сквозило так, что перед сном у меня колыхалась чёлка – единственное, что торчало из-под одеяла. А летом воздух не двигался вообще. Он обволакивал как кисель и вышибал пот. Утрёшься – и опять мокрая, как мышь.

За город ехать было не к кому и не на что. На улице ничуть не лучше, чем дома. Я нашла в подъезде собрание сочинений Льва Толстого и притащила к себе. Не хватало восьмого и девятого томов. Решила, что прочту всё это, а когда захлопну последний том, земля взорвётся, как раскалённый шар, и наступит конец света. Я попаду в чистилище с Толстым под мышкой. Вернее, с Толстым на устах.

Звонила Алина и просила присмотреть за кошками: уезжает в Анапу.

– Нет проблем, – ответила я. – Конечно, присмотрю.

– Завтра меня Стёпка провожает на Витебском. Приходи к поезду, я тебе ключ передам и всё объясню.

Как будто ветерком повеяло. Стёпа! Это Алинкин старший брат. Я видела его каждый год у неё на дне рождения. Он всегда куда-то торопился. Заезжал на минутку, дарил цветы, вино и деньги, шутил с нами некоторое время и вскоре спешил к своему автомобилю.

Алинка брата очень любила и, как мне казалось, побаивалась. Он для неё был авторитетом. Когда она о нем заговаривала, у неё даже строй речи менялся. Безударные гласные безжалостно синкопировались, а ударные немилосердно растягивались. Выходило примерно так:

– В'бще-т Сте-о-о-пка д'леко н'глу-у-упый чело-ве-е-ек, – уверяла меня Алина, как будто я собиралась с этим спорить. Кривая её интонации делала немыслимые зигзаги. Потом я поняла, откуда она взяла эту манеру. От него самого.

Иногда я расспрашивала Алину о брате. Я знала, что у него третья по счету жена и третий по счету ребёнок. Десятый по счету бизнес и куча, ну просто куча каких-то проблем. Что нам и не снилось.

Однажды Алина сказала, что Стёпка развёлся.

На следующий день я побежала к Витебскому и увидела их уже издали. Они шли быстро и на ходу ели мороженое. Я вообще-то обычно нерешительна, а тут разогналась и шутливо в них врезалась, ухватив за бока.

– Танька, блин, пошли скорее, – волновалась Алина.

Она вскочила в тамбур и оттуда давала мне указания:

– Цветы поливать раз в день. Свет кошкам не гаси. Ключ на два оборота. Ну и не скучай тут без меня!

А Стёпа крикнул:

– Я её на озёра возьму! Не соскучится!

Шутка, подумала я. Мы развернулись и пошли по перрону.

– Ну так как? – спросил Алинкин брат.

– Я думала, ты шутишь.

– Не шучу, – посерьёзнел Стёпа. – Я же сказал: на озёра. Значит – на озёра. Я просто так ничего не говорю.

Сердце у меня забилось, как в ожидании праздника.

– У тебя купальник есть? – спросил Стёпа, видя, что я совершенно растеряна.

Вроде был.

– Поехали. Сегодня ты моя девушка. Идёт?

Я рассмеялась и опять не поняла, шутка это или нет. Сегодня моя, а завтра уже не моя – так, что ли?

Дома я дрожащими руками вывалила тряпки из шкафа, надела купальник и критически глянула в зеркало. Если втянуть живот, не такая уж я и толстая. Юбку надела покороче, сверху накинула какую-то рубашонку и выбежала во двор. Стёпа курил у машины.

Я села на переднее сиденье, стукнувшись башкой. Никогда не умела элегантно садиться в авто. Внутри оказалось прохладно. Окна открыты, ветер обдувает. Стёпа ехал очень быстро. Мне казалось, что он нарушает правила, но я молчала.

– Ну что поделываешь, Танюш? Как поживаешь?

– Льва Толстого читаю.

– Придумала тоже, чем заниматься. Давай-ка лучше на озёра. Потом можно ко мне в Горелово заскочить, вина попить… Только я тогда тебя обратно не повезу.

– Я вина не пью. В смысле, я вообще не пью. Бросила. Не пью, не курю. Спортом занимаюсь.

Это была правда. Время от времени на меня нападало такое старание.

Стёпа рассмеялся:

– Чем же мы с тобой будем заниматься? Спортом?

– Спортом, – кивнула я.

Что вот я делаю? Куда вот я еду? Что потом скажет Алина? Это вообще всё как называется? Флирт или ещё не флирт? А в конце концов, что бы ни было. Почему бы и нет? Мы же это… взрослые люди, да? Имеем право.

Стёпе тогда было сорок девять.

Мне тогда было двадцать шесть.

Настроение моё подскочило, как температура. Всё вокруг сделалось таким любопытным, таким интригующим, таким ярким. За окном мелькали мосты и железные дороги. Музыка в машине играла заводная.

А Стёпа стал рассказывать о себе. Стал рассказывать, что жена к нему вернулась. Отдыхает в Гоа. Через пять дней прилетит. Перевезёт свои вещи. И семья воссоединится. Протянул мне мобильник с фотографиями:

– На вот, взгляни, это мы с сыном за грибами ходили. Он у меня молодец.

Вот и пофлиртовали. Сын, грибы, Гоа… При чём тут я? При чём тут озера? Я отвернулась к окошку.

Мы ехали по кольцевой развязке.

А сейчас будет автобан, – сказал Стёпа. – Любишь быстро кататься?

Я не успела ответить. Он так рванул, что в ушах засвистело.

– Это же за-пре-ще-но? – кричала я.

– Ничего, никто не видит. Я знаю, когда можно.

…Стёпа сказал, что это озеро объявили самым экологически чистым во всей Ленобласти. Поэтому там теперь не протолкнуться. Народу было действительно тьма.

Мы нашли какой-то островок песка, не занятый отдыхающими. Побросали туда одёжки и пошли к воде. Тогда Стёпа взял меня за руку и повёл. Я скосила на него глаза. Стройный как мальчишка. Вихры у него светлые. Не разобрать, седые или выгоревшие. Но тоже какие-то… мальчишеские. Загар, как будто он на рыбалку каждый день бегает. Но это всё, конечно, его Таиланды… Гоа… Глаза Стёпа щурит, и от них лучиками расходятся морщинки. На щеках выступает щетина светлее загара.

Стёпа заплыл далеко, отделившись от толпы. Я барахталась у берега. Плавать я никогда не умела – так только, по-собачьи немножко, поднимая вокруг себя брызги и раздражая окружающих. И вообще-то я боязлива.

Что на меня нашло? Не только крылья выросли – видать, ещё и плавники. Я бесстрашно оттолкнулась от берега и стала грести в Стёпкину сторону. Дно ушло из-под ног, я миновала скопление народу и выбралась на простор… Но Стёпы там не оказалось. Или я просто его не разглядела: без очков я слепая как крот. А очки спрятаны в босоножку. Босоножка на берегу. Ладно, пора назад.

Я развернулась… И вот тут-то меня парализовал этот страх. Знакомый каждому хлюпику, которого папа в детстве не научил плавать. В момент я ощутила, как устали все мои мышцы и как тяжело мне дышать. Как будто я разгрузила вагон, а после этого меня погнали в гору.

Казалось, что скоро мышцы просто откажут. Мой бедный мозг будет тщетно слать сигналы: греби, греби, скоро берег… Ноги сведёт судорогой, руки станут беспорядочно бить по воде. Тогда мозг отчается и прикажет: кричи, Таня! Кричи: «Спасите! Помогите! Тону!» А я не умею кричать на людях.

Но жажда жизни победила слабые мышцы. Я достигла берега и отыскала наши сандалии. Подобрала с песка камыш и рассеянно теребила его. Вскоре подошёл Стёпа.

– Ты где была?

– Купалась, – ответила я, не глядя на него.

Ноги мои предательски дрожали.

Домой меня Стёпа довёл за руку. Руки у меня, впрочем, тоже подрагивали. Мокрый купальник противно лип к телу.

Стёпа доставал из холодильника какие-то деликатесные сыры, а я вышла в коридор и стянула с себя мокрые трусы от купальника. Запасные взять не догадалась. Я ведь… не собиралась оставаться ночевать…

Мы перекусили и стали решать болезненный вопрос: пить или не пить? Если пить, то Стёпа не повезёт меня домой. С другой стороны, существует такси. С третьей стороны, можно уложить меня спать у Стёпы. Нет, он не будет приставать, ну зачем же, он ляжет на полу. С четвертой стороны…

Я собрала грязные тарелки и сказала:

– Мне надо подумать.

И ушла в ванную мыть посуду. В квартире у Стёпы шёл ремонт, и раковины на кухне ещё не было. Повсюду валялись рейки и плитки, пол был усыпан строительным мусором, стеклопакеты оставались в защитном скотче. Всё новенькое, только пыль протереть. Кто здесь живёт? Сразу и не скажешь. В холодильнике деликатесные сыры, а в углу стоят ящик вина и ящик «Метаксы».

Стёпка мне потом говорил: «Девочка решает в первые пять минут, будет она спать с мальчиком или нет». «А мальчик?» – отбила я удар. «А мальчик, – Стёпа прищурился, – решает ещё быстрее».

Я стояла и водила рукой по давно уже чистой тарелке. Так по кругу гладят рукой больной живот – тогда кажется, что легчает.

Я вышла из ванной и сказала:

– Давай выпьем. А потом посмотрим.

Хотя нечего там было смотреть.

Ясно, что мы выпьем, и изрядно. Что заснём в одной постели. Так проведём дня три или четыре. А потом приедет жена, и я отправлюсь читать Толстого и ждать конца света. И то, что конец не наступит, было тоже совершенно очевидно.

Стёпка вытащил на середину кухни ящик с вином.

– Это друзья мне подарили. Настоящее вино. «Домашнее». В магазинах, Танюш, такого не найдёшь.

Я взяла в руки бутылку. Тяжёлая. На этикетке смешные грузины, на стекле отлито окошечко, как бы деревенское, как в детских книжках рисуют. Я уже привыкла, что у Стёпки всё какое-то редкое, фирменное, необычное и, разумеется, дорогое. Это он мне всё время приговаривал. Сама я в этих вещах не разбиралась.

Мы вышли на балкон. Туда ремонт ещё не проник. Обычная бетонная плита, кое-где покрытая мхом. Шаткие перила. Тазы и тряпки в углу. Пригодились бы для уборки…

Мы устроились на перевёрнутых вёдрах и открыли вино. Я свела коленки и застыла в этой позе, потому что трусы мои по-прежнему сушились в комнате.

В этих пригородах всегда темнеет раньше, чем в Питере. Фонарей меньше. Или небо темнее. Высыпали звёзды, тихонько шумели тополя. Я сидела рядом со Стёпой и пьянела от его запаха быстрее, чем от «Домашнего вина». Вскоре я потянулась за его сигаретами. «Эй, эй, девушка! – смеялся Стёпа, – ты же спортсменка!» К чёрту режим. Я два года была одна, я два года была одна, я взрослый человек, я имею право…

Мы о чём-то неспешно говорили и говорили, и наконец я поняла, что по сценарию уже давно пора переходить в спальню и раздеваться, но я просила: давай ещё немножко посидим и… попьём, можно же, почему же нельзя… мы же никуда не торопимся… Я хотела оттянуть момент. Не тот, когда нужно раздеться перед чужим мужчиной, когда робеешь, как в первый раз, и всё выходит так неуклюже… А другой. Когда Стёпа посадит меня в автомобиль и увезёт на Боровую. Вот остаться бы вечно на этом балконе, вот была бы эта бутылка бездонной, а разговор бесконечным…

Но так не бывает.

Стёпа привёл меня в спальню и усадил на краешек кровати. Мы выпили, пожалуй, бутылки две, но это ничуть не придало мне храбрости. Я по-прежнему сжимала коленки и повторяла, как школьница:

– Я стесняюсь, Стёпа, я стесняюсь. И вообще, что обо мне подумает Алина?

Стёпа фыркал: «При чем здесь Алина!» – и ходил вокруг, то брал меня за руку, то предлагал включить порнуху, то сыграть в карты на раздевание.

Идея с картами меня доконала, и я послушно потянула за тесёмку на кофточке.

Тут надо сказать, что алкоголь обычно делает меня развязной и готовой на любой подвиг и на любое падение. Но испытать хотя бы трепет после целой бутылки вина – непосильная для меня задача. Тело моё становится ватное, податливое, но совершенно не отзывчивое. Оно засыпает гораздо раньше, чем выключается моё беспокойное сознание.

Сначала Стёпа глядел на меня, как врач на медосмотре. Потом сказал:

– У тебя грудь красивая.

И добавил:

– Дай вся ты… красивая. Иди сюда, девушка без трусов.

Я вздохнула с облегчением. Зачёт сдан. Значит, не такая уж я и толстая.

Утро наступило шаткое. Голова была тяжёлая. Некстати начались критические дни, и я залила Стёпе все его простыни.

Стёпа заботливо принёс мне какие-то тампоны, оставшиеся от жены или, может, случайной любовницы. Почему от этого так сразу становится не по себе? Вот если спишь с чужим мужем у себя дома или в гостинице какой-нибудь, например. То оно вроде как и ничего. А вот если вламываешься, как Маша к медведям, спишь на её постели, ешь из её тарелок, пачкаешь её простыни или, что ещё хуже, пользуешься её тампонами – так сразу ощущаешь всё своё вероломство. Враз. Ощущаешь всё своё вероломство, да.

Стёпа никакого смущения не обнаружил. Но просьбу мою уважил и сходил в магазин. Принёс другую упаковку. Пока он ходил, я лежала лицом к окну, упираясь взглядом в батарею, и ревела.

Потом привела себя в порядок. Стёпа замочил простыни в ванне и отвёз меня на работу.

В этот офис мы не так давно переехали. Вокруг – корпуса заводов и фабрик, давно не работающих. Помещения сдаются в аренду. Вот и мы сидим в комнатке, где раньше была какая-нибудь бухгалтерия или отдел кадров завода имени Ногина. А теперь вот наше маленькое издательство. Я даже не знаю, кто он такой – Ногин. В Москве, кажется, есть станция метро «Площадь Ногина».

По-прежнему адское пекло. Я стою на переходе и пропускаю зелёный сигнал. Мысли вертятся медленно, как этот каток, выравнивающий асфальт. Над дорогой поднимается марево. Асфальт ещё горячее, чем воздух. Кровь стучит в висках. Наконец я ступаю на дорогу, асфальтовая полоса ещё не застыла, и мои босоножки немножко вязнут. Когда я перебираюсь на другую сторону, они бороздят вязким по сухому.

В офисе никого. Обычно мы работаем вдвоём: я и Арсений. Остальные работают по домам. Но даже Арсений не захотел ехать сюда по такой жаре. Я сажусь за стол и закрываю лицо руками.

Что у меня сегодня? Инвентаризация. Надо посчитать остатки тиражей. Составить таблицу. Выслать отчёт. Так, за работу. Включить кондиционер…

Он мне не позвонит, он мне больше никогда не позвонит. Вот так делают «взрослые люди», которые «имеют право». Что тебе тут не понятно? Это был такой мальчишник перед очередной свадьбой с очередной женой. Тебе-то что? Считай вот давай книжки… Да какие, к чёрту, книжки! У него же тело такое ладное, он же пахнет так, что голова кружится, у него нижняя губа выступает уголочком, который так хочется целовать…

Так я беседовала сама с собой и рыдала, пока не заснула, уронив голову на стол. А проснулась от Стёпиного звонка.

– Значит так, девушка. Машина моя сломалась. Давай-ка приезжай… приезжай… куда бы удобнее? Приезжай на Фрунзенскую и жди меня там на остановке.

Сердце у меня колотилось и выпрыгивало.

– Чего молчишь? – спросил Стёпа. – Думала небось, что не позвоню?

На Фрунзенской моросил дождик. Я приехала раньше, чем было нужно, и какое-то время изнывала под козырьком остановки. Потом заметила Стёпу. Походка у него тоже мальчишеская, вразвалочку. При этом лёгкая и стремительная. Стёпа всё делает быстро. Быстро говорит и быстро ходит. Быстро принимает решения. Всегда куда-то спешит.

Сейчас мы спешили в кино. В Купчино.

Я робко предложила:

– Может, в Дом кино? Там фильмы интересные показывают. А что в Купчино? Там, как везде, ерунду всякую…

– Ну уж нет, – замахал руками Стёпа. – Спасибо, я этой интеллектуальной муры наелся. Вот домой поедешь – сходишь в Дом кино сама. А сейчас нормальное кино посмотрим, человеческое.

И мы поехали в Купчино.

Показывали фильм про каких-то волшебников. Николас Кейдж летал по воздуху, как Чёрный Плащ. Я вцепилась в Стёпину руку опять с такой силой, как будто хотела к нему прирасти. Я была готова глядеть человеческое кино сколько ему захочется, только бы не включали свет и я могла бы держать его за руку.

После фильма Стёпа затащил меня в магазин и купил мне белые шорты. Я послушно сложила их в сумку. И подумала: «Стёпы со мной не будет, а шорты останутся. Шорты будут лежать в шкафу, безжизненная тряпка, а Стёпы у меня не будет. Никогда больше. Шорты есть, а Стёпы нет».

И вдруг у меня в голове всё расстроилось. Как будто из башенки вытащили нижний кубик и всё полетело к чёрту. Кино, вино, домино… С каких щей он всё это делает? Может, так заведено у «взрослых людей»? Может, это такие ухаживания перед сексом? Брачные ухаживания, верно, стоят дороже. Тут шортами не обойдёшься. Алина говорила, что Стёпина жена покупает себе сапоги за семнадцать тысяч. А для моей персоны дня на три хватит и этого. Ящика вина хватит и Николаса Кейджа.

Мы стояли на платформе «Купчино» среди людей. Я уткнулась Стёпе куда-то в плечо и молчала.

– Ну чего ты? – спросил он.

Я не отвечала. Коснувшись его плеча, я продолжала прорастать, наверняка зная, что скоро буду выполота, как сорняк.

– Ну чего ты? – повторил он сердито. – Я целый год жил один. Где ты была всё это время? Где?

Подошла наша электричка. Мы отправились в Горелово.

Во входной двери Стёпу ждала записка. Развернув, он переменился в лице.

– Что такое? – спросила я.

– На соседей протекли, – пояснил Стёпа и выругался.

– Трубу прорвало?

Стёпа распахнул дверь. Пол был залит водой. Строительный мусор превратился в кучи грязи. Повсюду следы чужих ботинок.

– Простыни замочил, – вдруг рассмеялся он. Душ не выключил, идиот.

Я достала с балкона ведра и тряпки и принялась за уборку.

Для меня уборка – сакральное дело. Это установлено опытным путём. Так всегда на новом месте. Вот комната на Боровой, например, мне сразу понравилась. Но сначала-то она всё равно была чужая, необжитая. А стоило мне вытереть пыль, выбросить старые тряпки и почистить ковёр – всё, готово. Почувствовала себя как дома.

И вот я ползаю у Стёпы по полу, навожу порядок и чистоту и пускаю корни уже и в этот самый пол. Я здесь живу. Я здесь принимаю душ, сплю с мужчиной, пью вино, ем деликатесы, курю на балконе и даже в комнатах. Вытираю пыль и сгребаю строительный мусор. Отжимаю тряпку.

Почему я должна уйти отсюда?

К ночи мне это стало ещё менее понятно. В этот вечер я не налегала на вино, и рецепторы мои работали исправно. Стёпа не торопился и с интересом ждал, пока я успокаивалась, пока я возбуждалась, пока я решалась сделать так, как хотелось мне.

«Теперь я от тебя вообще никуда не денусь», – подумала я. Но вслух ничего не сказала, просто часто дышала и пыталась рассмотреть Стёпу в темноте. Чтобы запомнить.

Мы провели вместе остаток недели. Выпили ящик вина. Покорили гору в Красном Селе. Опять ездили на озёра. Кормили кошек. Побывали в Гатчине. В Пушкине. Ходили по ресторанам. Я радовалась, как ребёнок, любому блюду, что нам приносили. А потом вдруг осекалась, и улыбка сползала с моего лица. «Тебя смущает, что я трачу так много денег?» – участливо спрашивал Стёпа. Но меня, увы, смущало не это.

Стёпа постоянно со мной разговаривал. Перед нашей встречей он месяц просидел дома без работы и просмотрел тридцать восемь фильмов подряд. Может быть, он давно не разговаривал с людьми?

Стёпа говорил о бизнесе, в котором я силилась что-то понять. Рассказывал о детстве. О юности. В конце концов вся Стёпина биография развернулась передо мной сериалом.

Первая жена дерзкая брюнетка, Стёпа молод и задорен, рубаха завязана на пупе. Он научный сотрудник, она научная сотрудница. Советское время. Рождается сын, любовь проходит, подступают девяностые годы. Жена бросает Стёпу, Стёпа бросает научную карьеру и уходит в бизнес.

Вторая жена роскошная блондинка, Стёпа в расцвете сил. Он генеральный директор, она бухгалтер. В стране бардак. Рождается дочь, любовь проходит, на пороге двухтысячные. Жена эмигрирует в Англию. Стёпа разоряется и начинает всё заново.

Как выглядела третья жена, я не знала. Ну, предположим, так. Третья рыжая бестия, Стёпа заматеревший и поживший. Он опять генеральный директор, она секретарша. Рождается сын. Доход нестабилен. Любовь под ударом. Жена уходит от Стёпы и пытается открыть собственное дело. Стёпа уходит в запой и улетает в Таиланд. А когда дело разваливается, жена возвращается в семью.

Меня он редко о чём-нибудь спрашивал. «Ну, расскажи мне о прекрасном принце, – предлагал он. – Каким он должен быть, по-твоему?» Я думала: «Как ты!» – и терялась. «Старше меня… умнее…» – перечисляла я. «Ну для чего они вообще нужны, мужчины?» – подбадривал меня Стёпа. «А девушки для чего?» – спрашивала я, увиливая. «Девушки, Таня, нужны в первую очередь для секса», – изрёк тогда Стёпа, и я опустила глаза.

Зачем тогда разговаривать?..

В последний вечер мы подъезжали к дому, когда уже стемнело и зажигались редкие фонари. Соседки высыпали на балконы и лениво переговаривались, обмахиваясь газетами. Не боится ведь пересудов, подумала я.

В машине у Стёпы пел Коэн, «Waiting for the Miracle». В ожидании чуда.

– Не выключай, – попросила я.

– Да, красивая песня, – согласился Стёпа и прибавил звук.

И так мы сидели в темноте, и слушали Коэна, и уже никуда не ехали. А соседки пытались рассмотреть, с кем Стёпа сидит в машине и почему не выходит. И тут я вспомнила, что эта песня длится минут семь, а то и десять. И боясь, что он опередит меня, торопливо сказала: «Хватит, пойдём». У нас не было времени дожидаться. Слишком длинная композиция для меня и Стёпы.

А в последнее утро я долго лежала с закрытыми глазами и уговаривала себя встать. Встать и как ни в чём не бывало сказать «Доброе утро!». Принять душ, позавтракать, улыбаться. А потом что? Потом ехать. И что говорят в таких случаях «взрослые люди»? Спасибо за гостеприимство? Нет, наверное, посылают воздушный поцелуй и томно выдыхают: «Чао!..»

Но как только я пыталась что-то произнести, губы мои криво расползались и я начинала вздрагивать от рыданий. Я пыталась смыть свою беду душем, заесть завтраком, затянуть сигаретами, но ничего не удавалось.

– Радоваться надо, – утешал Стёпа. – Могли бы вообще не встретиться.

– А я и радуюсь, – кивала я и заливалась слезами. – Я вообще счастлива. А на это не обращай… – И опять закрывала лицо ладонями.

И так я рыдала, а Стёпа собирал мне пакет с гостинцами. Я видела, как он кладёт туда оливки, конфеты, последнюю бутылку «Домашнего вина»… Зачем это? У меня не было сил протестовать.

Только бы не вцепиться в него, только бы не попросить о чём-то. Что же у меня, вовсе гордости никакой нет? Распустила тут нюни. Знала ведь, чем всё это закончится. Взрослые, блин, люди. Имею, блин, право… Сегодня ты моя девушка… Идёт?.. Я просто так ничего не говорю…

Когда Стёпа остановился напротив нашего офиса, я зажала рот рукой, как будто оттуда что-то могло выпрыгнуть. Подобрала пакет и вылезла из машины, ударившись головой.

На работу в таком состоянии я идти не могла. Я побрела в скверик и села на лавочку. Мне всё казалось, что Стёпа сейчас развернётся, выйдет из машины, подойдёт ко мне своей быстрой походкой. Скажет: «Что, девушка? Думала, я тебя бросил?» И засмеётся.

Стёпа в этот день был в жёлтой футболке. Вокруг то и дело мелькали прохожие в жёлтых куртках, юбках и даже брюках. Я инстинктивно вскидывала голову. Но нет, это был не Стёпа, не Стёпа и не Стёпа.

Скверик возле офиса довольно-таки убогий. С одной стороны – кирпичная стена, с другой – проспект Обуховской обороны, по которому несутся грузовые фургоны. Несколько скамеек. Напротив меня присели две тётки и как будто устроили на лавке небольшой пикник.

Не знаю, сколько я так просидела и проревела. Очнулась, когда мне на плечо легла рука. Надо мной нависла одна из тёток:

– Ты это… умер кто у тебя?

– Нет, что вы…

– Беременна?

– Да нет же…

– Ну ясно. Зачать не можешь. Понятно.

Я рассмеялась.

– Любовь у меня… Ни… ни… несчастная. К жи… жи… женатому мужчине.

Она сгребла мой пакет, взяла меня за руку и привела к своей лавке.

– Ле-енк? Прикинь чё. Женатого, говорит, любит. – И вдруг захохотала.

– А чё реветь-то? – в тон ей ответила Ленка. – Вот беда-то! Женатого она любит, посмотри на неё! Не смеши людей. – И тоже заколыхалась от смеха.

Несмотря на ранний час, тётушки выпивали и закусывали.

– Мы тут это, после ночной смены, – пояснила Ленка. – Надька гардеробщицей, а я на проходной… Водку будешь?

Я помотала головой.

Надька гладила меня по плечу:

– Ты, глупая, не реви. Ему сколько лет-то? Под сраку, вот именно. А тебе сколько? Ты молодая. У тебя ещё всё впереди. Ты думаешь, это что – счастье – с чужим мужиком в койке барахтаться?

– Счастье, – подхватила Лена, – это когда ты ребёночка своего родишь от любимого и вы с ним будете разглядывать, какие там у него ножки, какие ручки… И он, муж то есть, вдруг скажет тебе: «Смотри! Смотри, какие у него пальчики крошечные!»

Я вытерла слезы и неуверенно улыбнулась.

Первые два дня Стёпа мне звонил и присылал сообщения. Как если бы я была больна и он справлялся о моем здоровье. Но я его уверяла, что по-прежнему счастлива и у меня всё хорошо. В речи моей появились синкопы. В сообщениях его меня умиляли даже ошибки. «Танюш» он писал с мягким знаком на конце, и это не вызывало во мне никакого раздражения.

Потом он звонить перестал. Я повсюду носила с собой телефон: в ванную, в туалет и на кухню. Клала его под подушку, чтобы не пропустить звонок. Но звонка не было.

Наступила осень. Толстого я так и не прочла. В Дом кино не сходила. На книжной полке скучал так и не распушившийся камыш. Белые шорты я не носила. «Домашнее вино» я нашла в супермаркете на Марата. Оно стоило 130 рублей. Я стала покупать его каждый вечер и выпивать перед сном.

Стёпа снился мне каждую ночь. Потом реже. Раза два в неделю.

2

Он позвонил где-то через месяц и сказал, что ему нужна моя помощь.

– Тут, понимаешь, приехала моя бывшая жена, – объяснял Стёпа.

– Первая?

– Вторая. Она, перед тем как в Лондон эмигрировать, вставила себе силиконовую грудь. И вот теперь эта грудь протекла, во внутренние там какие-то полости, и Наташка мне звонит, говорит: ищи клинику, а не то помру, могу не долететь даже…

– Ну?

– Ну нашёл клинику. Тех козлов и нашёл, что пришивали ей это дело. Прооперировали её. Только она не понимает, что у меня семья. Посиди со мной, говорит, как это ты со мной не посидишь? Ну я и пообещал, что кого-нибудь попрошу…

– И ты решил, что я соглашусь?

– Тань!

Это было так возмутительно, что я немедленно согласилась.

В машине у него так же одуряющее пахло мужскими духами и им самим. Стёпой.

– Ну давай излагай.

– Танюш. Ну посиди с ней, поговори. Сумку там донести из магазина. Ей тут скучно, она никого не знает, да и вроде как ещё не очень хорошо ходит. А вечером я тебе позвоню.

В это мгновение зазвонил Стёпин телефон.

– Да. Да. На встречу еду с мужиками. Переговорить надо.

Остаток пути ехали молча.

– Стёпа, а тебя вообще всё это не смущает? – спросила я, не выдержав.

– Что это? Что я везу свою последнюю девушку к бывшей жене?

– Да.

– Мне некогда, Танюш, об этом думать. Я надеялся на тебя.

– Да я что? Я не отказываюсь…

…Наташа сидела в ресторане гостиницы и лениво помешивала в тарелке какой-то суп.

– Вот Таня, – отрапортовал Стёпа. – У неё богатый опыт ухода за больными.

Я пыталась протестовать, но Стёпа усадил меня за столик, немного поболтал с бывшей женой и вскоре улетучился.

Этой Наташе было лет сорок. Но выглядела она моложе. Передо мной сидела женщина, которая некогда волновала Стёпу. Может быть, и ей он дарил сапоги за семнадцать тысяч.

Наташа не выразила никакого волнения после моего прибытия. Она продолжала помешивать суп, глядеть в ноутбук и лениво комментировать то, что там видела.

– Вот присылают приглашение на party, а я не могу…

Я с ужасом поняла, что она говорит с акцентом. По-русски с акцентом. С трудом подбирает слова и очень медленно думает.

– Вы давно на родине не были?

– Тринадцать лет. Мне, честно говоря, уже сложно. Я могу держать небольшой conversation по-русски, а большой conversation уже не могу держать.

Вот дела, подумала я. Вот это история.

Мы поднялись наверх. Наташа ступала медленно, как будто у неё внутри кувшин, который может расплескаться. Я не решалась спросить её про самочувствие. Всё-таки тема такая щекотливая.

Так же медленно мы спустились вниз и вышли на улицу.

– Пойдём проэкзаменуем, что на той стороне дороги, – предложила Наташа.

И мы отправились экзаменовать. Отыскали супермаркет. Там больная вяло перебирала упаковки и в конце концов купила себе пахлавы.

– А ещё мы возьмём вот этих вареников, – сказала она и бросила в корзину упаковку пряников с начинкой.

На обратном пути я пыталась поддерживать светскую беседу и задавала вопросы про то, каково там, в Лондоне, живётся.

– Спасибо queen, я живу хорошо. У меня прекрасный view из окна.

Я спросила о работе, и разговор зашёл в тупик. Наташа пояснила, что за тринадцать лет не прочла ни одной книги на русском языке. А читала только на английском и только специальные. Она не может объяснить про работу на русском языке. Ценные бумаги, биржа – это всё, что я смогла уяснить из её английского спича.

Я вежливо покивала, и мы пришли в номер. Включили телевизор.

Диктор новостей рассказывал про перепись населения:

– В этом году в переписи населения примут участие и гастарбайтеры. Патриарх Кирилл призвал население не пренебрегать гражданскими обязанностями и напомнил, что и Мария и Иосиф не отказывались от участия в переписи…

Наташа переключила на «Битву экстрасенсов» и задумчиво спросила:

– А вот эти имена сложные назвали… Это и есть гастарбайтеры, да?

Я объяснила, кто такие гастарбайтеры. А за Марию и Иосифа браться не решилась.

Вечером я спросила:

– Ну как вы? Сами справитесь?

– Да конечно, спасибо, что посидела. Я уже почти fun, только новую грудь ещё рано вставлять.

Я отшатнулась от неё как от чумной. Криво улыбнулась и поспешила к лифту. У неё там в полость тела вытекла старая грудь… А она уже новую хочет присобачить! Боже мой, боже мой, думала я, куда катится мир.

3

А потом я очень долго ничего не знала о Стёпе. Даже Алину не расспрашивала. Через год я уехала с Боровой. Выбросила в мусорный бак все бутылки из-под «Домашнего вина». Туда же отправился так и не распушившийся камыш. Шорты отдала соседкиной дочке. И переехала на набережную реки Пряжки в квартиру-студию.

Там я прожила ещё полгода. Однажды ко мне заглянула Алина и засиделась допоздна. Обычно она уезжала при дневном свете, потому что боялась ходить по темноте.

Меня Стёпка заберёт, ему по пути, – пояснила она.

– О! – сказала я и машинально повторила: – Стёпка заберёт.

К этому времени Стёпа мне снился гораздо реже, с периодичностью раз в два месяца. Я бралась записывать эти сны, но когда тетрадь стала слишком пухлой, забросила.

Я пошла на кухню делать бутерброды, чтобы Алина не заметила моего румянца.

– Он пройдёт в квартиру?

– Ну наверное! Говорит, что везёт нам две бутылки настоящего вина. Он же директор винзавода…

Вместо того чтобы поддерживать беседу, я издавала в кухне какие-то бессмысленные звуки.

Стёпа как всегда спешил. Оглядел обстановку. Выставил бутылки на стол.

Я сидела и чувствовала каждый мускул на своём лице. Мне казалось, что все мои покровы предательски меня выдают. Что я краснею или бледнею. Или потею. Что если не задрожат руки, то задрожит голос.

Но что-то во мне восставало против такого положения вещей. Есть у меня гордость или нет у меня гордости, в конце-то концов?

И я пыталась как ни в чём не бывало вести разговор.

– Где работаешь, Стёп? Алинка говорит, директором вроде?

– Да… – махнул Стёпка рукой. – Да на винзаводе.

– Давно?

Стёпа задумался.

– Да не помню… Месяца… месяцев…

Он сбился.

– Стёп, – помогла ему Алина, – полтора года ты там работаешь. Ты же сразу туда устроился, как я из Анапы вернулась. Помнишь?

– Так а ты в Анапу разве не этим летом ездила?

Я не поверила своим ушам. У меня по лицу разлилась идиотическая улыбка.

– Стёпа, – сказала я пытливо, – Алина была в Анапе полтора года назад. Когда мы с тобой на озёра ездили. Ты помнишь, как мы с тобой на озёра ездили?

– Ну конечно помню, – завёлся Стёпка. – Но это разве не прошедшим летом было?

– Стёпа, это позапрошлым, по-за-прош-лым было летом, – простонала я.

Даже Алина уставилась на брата, вытаращив глаза.

– Ты чё, Стёп? Совсем заработался?

И вот с тех пор он уже мне ни разу больше не приснился. Ни разу. Честное слово.