Борис Евгеньевич живёт на 9-й Советской улице. Только я к нему больше не пойду.

Обычно я подходила к его арке и всякий раз забывала код от решётки. Набирала номер телефона и произносила скороговоркой:

– Я опять забыла вашу квартиру.

– Десятая, – бесстрастно отзывался Борис Евгеньевич.

Я вздыхала и заходила.

Нас познакомила Яна Шинкевич. Она тогда жила в Москве и регулярно наведывалась в Питер. Останавливалась чаще всего у меня. Обыкновенно мы планировали культурную программу, но из этого редко что-то получалось. Однажды мы десять дней подряд собирались в Русский музей, но всё никак не выходило. Это были новогодние праздники. Просыпались мы часам к двум, а жили в Автово у Вари с Ариной. Пока раскачаешься и доберёшься до центра, уже стемнеет. У мусорной корзины выстраивались вереницы бутылок из-под «Старого мельника». Яна пела нам песни на кухне, текла неспешная беседа… Впрочем, перед её отъездом мы устыдились и поехали-таки в музей. Но там оказался санитарный день.

На этот раз Яна была расторопнее, посещала театр, встречалась с друзьями и в конце концов объявила:

– А сегодня у Лёхи квартирник. Давай-ка с нами.

Яна и сама музыкант. В Томске у неё была группа, но потом, как водится, вокалисты разошлись и занялись «сольной карьерой». А мне эта группа памятна. Вечерами я иногда включаю те песни и всхлипываю, пока никто не видит.

Про Лёху я никогда не слышала, но это ничего не значит. Сплошь и рядом у нас музыканты, о которых никто ничего не знает. А потом вот случайно окажешься на квартирном концерте и думаешь: вон что бывает, оказывается! Поют люди!

По дороге я донимала Яну вопросами: а ничего, что я приду? а они там не против? а платить надо за квартирник?..

– Я, честно говоря, сама не знаю, – наконец ответила Яна. – Давай позвоним.

И набрала Лёхин номер.

– Лёха? У вас квартирник платный?

Ей что-то ответили. Яна закрыла телефон рукой и прошептала мне:

– Принимают только натурой.

– Скажи, я первая на очереди, – брякнула я. – Не люблю ждать.

Яна фыркнула и послушно передала:

– Тогда Татьяна первая. Она торопится.

Мы долго искали арку и подъезд. В подъезде ещё дольше искали квартиру. Треугольные лестничные площадки оканчивались балкончиком. Балкончик выходил во внутренний двор.

Вот бы здесь поселиться!

– Яна! Этот Лёха живёт в таком доме?

– Да нет же, – ответила Яна. – Это Борис Евгеньевич живёт в таком доме. Он этот… звукач. Студия у него тут, на дому.

И тут мы его и увидели. Он стоял в дверях и невольно слышал наш разговор.

– Добрый вечер, – тихо сказал Борис Евгеньевич и провёл ладонью по бритой голове. Глядел он при этом куда-то в сторону.

– Здрасьте.

Мы неловко протолкнулись в прихожую, улыбаясь и кивая.

– Тапочки, – указал хозяин.

Было из чего выбрать. Тапочек там столпилось пар, наверное, пятнадцать. «Для гостей», – отметила я. Значит, квартирники тут нередки.

Мы боялись опоздать и пришли первыми. Нас проводили в комнату, где волновался музыкант. Лёха оказался довольно-таки симпатичным персонажем. Высокий. С пышной шевелюрой, выразительными карими глазами. Нос с горбинкой. Вполне себе герой-любовник. «Наверное, хорошо поёт», – подумала я.

Борис Евгеньевич невысок, плотного телосложения, в очочках и с тёмной бородой. Одет в брюки и полосатую рубашку. Голову он бреет наголо, потому что лысеет. Эта логика всегда была для меня загадкой. Ну ладно, допустим, мужчина не хочет выдавать свою лысину и поэтому бреется под ноль. Хотя ведь лысина и на бритой голове заметна. Но вот что непонятно: с какой частотой нужно такую бритость поддерживать. Если щетина отрастает на лице ежедневно, то и ёжик на голове не заставит себя ждать. Что же, несчастные лысеющие господа бреют череп каждое утро? После того как почистят зубы? И удобно ли делать это самостоятельно?

На кого походил Борис Евгеньевич, я сказать не могла. Может быть, на учёного. Может, на православного батюшку. А может, и на продюсера порностудии. Запросто. На вид такой интеллигентный дяденька, и больше ничего не скажешь. Во времена моего детства таким изображали папу в детских журналах. Ну, если мама – так обязательно кудрявая и с кастрюлей или сковородкой. А если папа – то в очках и с бородой, сидит в кресле читает газету.

Обоим нашим знакомцам было лет по сорок.

– Это Таня, – представила меня Яна.

– Я первая на очереди, – добавила я.

Мужчины несколько сконфузились. Видимо, по телефону шутить было легче.

– А это Борис Евгеньевич. Хозяин заведения, – сказал Лёха.

Борис Евгеньевич прикрыл глаза и медленно кивнул.

Они с Лёхой сидели у монитора, тихонько слушали какие-то треки и листали фотографии. Мы с Яной присели на диван. Я огляделась.

Компьютер окружали всякие штуки вроде колонок, усилителей и прочей техники. Так, наверное, и выглядит домашняя студия звукозаписи.

Узкая полочка была заставлена аудиокассетами, мелко подписанными от руки. В углу аквариум. Я подошла и попыталась отыскать рыбок, но там оказались только улитки. Я разочарованно вернулась на исходное место.

Прихожая, она же кухня, отделялась от этой комнаты ещё одним помещением. Свет там был погашен, но в глубине виднелся второй этаж с постелью. Я представила Бориса Евгеньевича карабкающимся наверх.

А напротив постели располагались книжные полки. Вот некоторые приходят в гости в первый раз – и сразу глядят на обстановку или, например, картинки на стене разглядывают. Ну или там бытовую технику оценивают. Одна моя знакомая в гостях у будущей невестки тайком бросилась в спальню и стала лихорадочно выдвигать ящики в гардеробе. Ровные ли там стопочки белья? Не свалены ли стираные полотенца в кучу как попало?

А я сразу липну к книжному шкафу. Пока хозяин чай-кофе заваривает, выясняю, с кем имею дело.

Но тут я почему-то не могла себя заставить как ни в чём не бывало подойти к полкам. В комнате воцарилось молчание, очень странное для четырёх взрослых людей. Мы с Яной прилипли к дивану. Борис Евгеньевич и Лёха упёрлись в монитор и смеялись каким-то своим шуткам. Мне это всё напомнило дискотеку в шестом классе, когда девочки выстраиваются у стеночки, а мальчики окружают магнитофон и сосредоточенно крутят его так и эдак. Как будто решают какие-то технические проблемы.

Я не выношу неловкого молчания и всегда нарушаю его первая.

– А можно мне тоже посмотреть фотографии?

Эти двое оглянулись на меня, как бы оценивая, достойна я посвящения или нет.

– Ну почему же нельзя? – сказал Борис Евгеньевич. – Можно.

И развернул ко мне монитор.

– О! – воскликнула я. – Жуки. Это ваши?

Борис Евгеньевич кивнул.

На экране фотографии сменяли одна другую. Вот паук выпускает паутину. Божья коровка карабкается на товарища. Куда-то спешат муравьи.

Всё это мне было до боли знакомо.

– У меня мама жуков снимает, – сказала я.

Это правда. Мама уже года два ползала по полю за берёзовой рощей и снимала жизнь насекомых. Вообще говоря, я родилась в семье фотографов. В некотором смысле фотографии я обязана своим рождением. Потому что мама и папа познакомились в фотоклубе при томском универе. Папа потом снимал коллективы училищ и детских садов. Мама подрабатывала фоторепортёром.

Мне было шесть, когда они развелись. Для папы фотография всю жизнь оставалась основным заработком. Пока у каждого второго не завелась камера и половина населения не записалась в фотохудожники. Теперь он только время от времени получает какие-то заказы. Например, снимает город с высоты птичьего полёта. Это называется аэрофотосъёмка.

Мама всю жизнь работала юристом. А недавно она стала поговаривать, что устала и ждёт не дождётся пенсии. И вдруг купила навороченный «Кэнон» и отправилась за берёзовую рощу снимать жуков. Это называется макросъёмка.

Мама стремится в микромир. А папа – наоборот. Сестра моя тоже одно время фотографировала заячью капусту, закат и ребятишек. Однажды победила в городском фотоконкурсе. Я же в этом смысле настолько бездарна, что даже на «мыльнице» кнопку нажать не умею.

Борис Евгеньевич на моё замечание никак не отреагировал. Я обиженно замолчала и уже не пыталась кого-то разговорить. Вскоре стали собираться гости. Начался квартирник. Лёха действительно отлично пел. Борис Евгеньевич сидел к нему спиной и записывал концерт.

После выступления мы немного потолклись в кухне. Нас угостили чаем с карамельками. Я продолжала оглядываться. На столе вазочка с мёдом, чайник сияет, на окнах аккуратные занавески. На ковре ни соринки… Какая-то мысль не давала мне покоя, крутилась и крутилась – и наконец я поймала её за хвост.

В квартире был идеальный порядок. «Интересно, а где жена Бориса Евгеньевича? – подумала я. – Уходит на время квартирников? Или тут есть ещё какие-то комнаты, скрытые от глаз?»

Мы прощались и рассыпались в благодарностях. Я следила, как Борис Евгеньевич молчит и кивает. И вдруг поняла, что нет у него на фиг никакой жены и никогда не было. Он сам занимается уборкой в своей квартире.

Это открытие меня напугало. Чаще всего интеллигентные люди живут в ужасном бардаке. Не замечают ржавых полочек в ванной и треснувших зеркал. Не опускаются до собирания кошачьей шерсти с ковра. Посуда в мойке стоит неделями. По стенам ползёт плесень. Зато люди думают о высоком. А люди попроще, бывает, пекут очень вкусные пирожки и утюжат простыни, прежде чем сложить их в шкаф ровными стопочками.

Чтобы мужчина, да ещё и в очочках, поддерживал дома чистоту и порядок – это очень большая редкость. Что за тип этот Борис Евгеньевич?..

Через месяц мы с Яной встретились в Москве. Я ехала из отпуска с двумя алыми полосами от уха до щеки. Обожглась шампуром. Вид у меня был бандитский. Все уверяли, что останется шрам.

Мы с Яной выпивали за кухонным столом, и вдруг она сказала:

– А ты знаешь, кто тут тобой интересовался? – И пытливо на меня взглянула. – Борис Евгеньевич.

Я чуть не подавилась.

– Да ладно! Он на меня косился так… презрительно.

– Ну слушай, ты его видела? Это он от смущения. А потом спросил Лёху, мол, кто такая, что за девушка. Просил передать, что был негостеприимен и сожалеет. Просит твой номер. Хочет поговорить о жуках.

– Ой, Ян, ну что за церемонии. Дай конечно. Могла бы и не спрашивать.

Я тогда жила одна в коммуналке на Боровой, и мне было интересно всякое приключение. Борис Евгеньевич составлял для меня загадку и поэтому вполне мог таить какую-нибудь интригу.

Он позвонил через неделю. Мы долго не могли договориться, когда нам встретиться. У него был график записи музыкантов. Я работала, а по вечерам училась. Наконец решили, что я приду часов в десять вечера. Для деловой встречи поздновато. Больше похоже на интимное свидание. «Ну и что, – подумала я, – не жуков же он позвал меня посмотреть, в самом деле».

К свиданию я подготовилась как следует. Во-первых, надела новое платье. Во-вторых, позвонила маме и попросила выслать фотографии с жуками.

Мама обычно не обременяла меня женскими советами. Все эти «ты ему одно, а сама делай по-своему» и «не вздумай красить при нём волосы» меня не коснулись. Мама не вмешивалась в мою личную жизнь, но не могла не печалиться, глядя, как я пропадаю одна во цвете лет. Она не давала рецептов охмурения мужчин, но однажды почему-то сказала: «Татьяна, если встретишь старого холостяка, позвони мне, я тебе подскажу, как с ним себя вести». Но я, конечно, только хохотнула. Как будто старый холостяк – это подвид такой. И можно справиться о режиме кормления… Поливки там или удобрения…

– Мам, я тут с дяденькой познакомилась, который тоже жуков снимает… Ты мне вышли своих… Для обмена опытом…

Мама просто ахнула. И немедленно набросилась на меня с расспросами. Рост, вес, образование, жёны, дети, где живёт, кем работает…

Я так сразу и представила, какие картины понеслись у неё в голове: вот я благополучно выхожу замуж, и не за какого-нибудь там алкаша, а за приличного человека. Мы навещаем маму, и за обсуждением макроснимков незаметно протекают вечера… Сердце её спокойно… Дочь нашла своё счастье. А вот мама на выставке работ своего зятя. Зять на выставке её работ…

Но я оборвала мамины фантазии:

– Да ничего такого, мам. Просто знакомый.

Я долго думала, надо ли взять вина, но потом решила, что это нескромно. И ограничилась кульком карамелек. Наверное, Борис Евгеньевич любит сладкое.

Всё было так же, только теперь мы были наедине. Так же он стоял в дверях и ждал меня. Так же я неловко протиснулась в дверь и выбрала тапочки. Так же Борис Евгеньевич гладил себя по затылку, а смотрел куда-то мимо.

Потом он предложил мне тушёных овощей, но я поспешно отказалась. Тогда Борис Евгеньевич засуетился с чайником. Нет, он не мельтешил и не шпарился кипятком, не дребезжал чашками. Напротив, всё делал нарочито медленно. Но этим как будто говорил: вот я завариваю чай для гостьи, но это же совершенно обычная ситуация, я не волнуюсь и никуда не тороплюсь. Ну подумаешь, девушка… Много их тут у меня ходит… Кстати, куда это её понесло?

Меня несло к книжному шкафу. На полках Лоренц, Дольник, энциклопедии… Борис Евгеньевич, оказывается, биолог. Серебряный век… классика… За что бы ухватиться? А! Вот! «Прогулки с Пушкиным»! Давно хотела почитать.

– Борис Евгеньич, я у вас возьму пару книг?

Повисла небольшая пауза.

– Я больше одной не выдаю.

«Ни хрена себе», – подумала я. Хорошее начало. Но обижаться раздумала и сунула Синявского в сумку.

– Я вам, кстати, жуков принесла. Маминых.

И достала пачку.

Мы глотнули чаю на кухне. Я не знала, о чём говорить, и без остановки разворачивала карамельки и бросала в рот. Как в минуты большого волнения прикуривают одну от другой сигарету. Борис Евгеньевич молчал тоже и, наверное, думал, что я обжора. «Лет через пять её разнесёт», – может быть, думал он.

– А можно конфетки с собой в комнату взять? – спросила я.

– Конечно-конечно, – проговорил Борис Евгеньевич. А сам, кажется, подумал: «Что за ужасная манера. Повсюду будут фантики».

Мы отправились смотреть жуков.

– Почему, кстати, жуки? Здесь же не только жуки. Здесь вообще насекомые… – поправил он меня.

Я пожала плечами.

– Ну, мы с сестрой про маму так говорим: жуков снимает.

И рассказала про всю нашу фотографическую семейку.

Мы пролистали мамины снимки, потом взялись за труды Бориса Евгеньевича.

Альбом лежал у нас на коленях, на моем правом и на его левом. Сидели мы вплотную друг к другу. Одинокий мужчина и одинокая женщина. «И книга стала нашим Галеотом, – вспомнилось мне. – Никто из нас не дочитал листа». Интересно, как Борис Евгеньевич собирается перейти на «ты»? Каков он из себя? Может, он сейчас набросится на меня, отшвырнув альбом к чертям собачьим? И затащит на второй этаж? Это было бы занятно. Или, может, он действительно из робких? Тогда он меня спросит: «Разрешите вас поцеловать». И я тогда покраснею. А если он совсем того… закомплексованный? Как тогда? Тогда я так и буду к нему таскаться и без конца есть карамельки, заработаю кариес, и после десятого визита он мне предложит руку и сердце, глядя в пол.

Но пока никакой синхронности не наблюдалось. Если я бралась за уголок страницы и хотела перевернуть, Борис Евгеньевич вдруг начинал объяснять что-то про снимки, которые я перелистнула. И я вежливо замирала со страницей в руке. В конце концов от напряжения у меня заныли все мышцы. Лица и рук.

Мне хотелось встать и размяться, но Борис Евгеньевич доставал один альбом за другим. Как будто остановка была чревата последствиями.

Между делом я задавала вопросы: «А давно ли?..», «А где вы снимаете?..», «Ах, домик в деревне?..», «Родители?..» Борис Евгеньевич отвечал односложно, и анкетных данных мне удалось собрать немного. Да, живёт один. Нет, женат не был. В пригороде родители. Ездит на велосипеде. Делает ремонт своими руками.

Из-за моих вопросов у него на лице отражалась какая-то неподдельная мука, как будто его мучила мигрень. «Отвечайте, Борис Евгеньевич, – думала я. – Иначе повиснет неловкое молчание. И тогда вам придётся расстёгивать пуговицы на моем платье. А вы же ещё не готовы? Не готовы, правда?» Хоть бы бокал вина предложил, что ли. Бокал вина, ну что может быть проще…

Борис Евгеньевич обнаруживал на лице такое затруднение, что, казалось, недоумевал: «Черт дёрнул пригласить эту девицу. Теперь сиди развлекай её. Ещё чуть-чуть – и она предложит выпить. Да она, наверное, ещё и курит…»

Я спросила чаю.

«Экая прорва, – возможно, подумал хозяин, – такую не прокормить».

Пока он хлопотал на кухне, я подошла к полочке с кассетами. О, тут есть чем поживиться: музыка отличная.

– Борис Евгеньич! Дайте послушать «Колибри»!

Борис Евгеньевич застыл в дверях, поколебался, затем решительно поставил на стол чашку чаю и заявил:

– А кассет я на дом вообще не выдаю.

«Педант, – думала я. – Консерватор. Старый холостяк без в/п».

«Невоспитанная и наглая. С сомнительной репутацией», – думал Борис Евгеньевич.

И открывал очередной альбом.

Как только я садилась на этот диван, силы покидали меня и я не могла ни шевельнуться, ни вскочить, придавленная разворотом. И ничего нового не происходило. Мы листали страницы, я задавала вопросы. Наконец Борис Евгеньевич проявил какое-то оживление. Когда я спросила его о технике, о фотоаппаратах… Он долго и обстоятельно рассказывал о фокусе и выдержке, как это было в старых аппаратах и как сейчас…

И тут вдруг я поняла. Я поняла, кого он мне напоминает. Моего собственного папу, а не абстрактного из журнала. Невысокий и в очочках. С бородой. Фотограф. Делает ремонт. И эта способность монотонно и дотошно объяснять законы физики, в которых я никогда ничего не понимала и никогда ничего не пойму.

Полночь я сочла убедительным предлогом убраться восвояси. Борис Евгеньевич провёл рукой по голове и предложил вызвать такси.

– Нет, спасибо, – улыбнулась я. – Я такси вызываю, когда идти уже не могу. А сейчас в самый раз – пешочком.

И вылетела на лестничную площадку.

До Боровой не больше часу. Я купила бутылку «Козела» и нервически заглатывала пиво по дороге домой. Как он там сейчас, Борис Евгеньевич? Карабкается в постель? Меняет воду улиткам? Моет мою чашку?..

О чём он думает, оставшись там один, я сказать не могла.

Книжку его я прочитала, не раскрывая полностью: я боялась, что она рассыплется на страницы, и тогда мне несдобровать.

Маме я сказала, что её снимки вызвали интерес, но свадьбы, скорее всего, не будет. О нас с Борисом Евгеньевичем я почему-то думала только в таких категориях. Матримониальных. Не роман, не интрижка, а сразу женитьба.

Никто не удивится, думала я. Муж похож на отца жены, всё по Фрейду. Мама счастлива, папа, наверное, тоже. А Борис Евгеньевич? Я представила, с каким ужасом он будет взирать на тюки с моими нарядами. С какой брезгливостью установит для меня пепельницу на треугольной площадке. Мне казалось, что Борис Евгеньевич никого не подпустит к кухне и сам будет кормить меня тушёными овощами. Каждый день. И делать уборку не разрешит. И с тоской будет подбирать по квартире мои длинные волосы… И на лице его навсегда разольётся это выражение неподдельной муки.

Пойти к нему снова я себя просто-напросто заставляла. Но когда пришла, почему-то взяла почитать ещё одну книжку. Хотя всё это можно было спокойно взять в библиотеке.

В третий раз я принесла кассету с Янкиным квартирником и попросила её оцифровать. «Давайте я вам заплачу…» – «Нет, что вы, какие деньги…» Я чего-то ждала, хотя уже не могла сказать с точностью чего. Я говорила себе: Борис Евгеньевич одинок, может, мои визиты его утешают. Но каждая встреча давалась нам всё тяжелее и тяжелее.

Прощаясь, я всегда звала Бориса Евгеньевича к себе в гости. Он морщился и отказывался. «Разве это не интересно – ходить в гости? Я вот люблю…» – рассуждала я. «В молодости это интересно, – говорил Борис Евгеньевич, – когда людей узнаёшь… А потом, когда всё уже известно…»

Ему всё было известно!

Пойти в четвёртый раз я не смогла себя заставить.

Редкая кассета с квартирником оказалась в заложниках.

Через год я позвонила Яне и сказала:

– Я похерила твой квартирник. Заберёшь как-нибудь через Лёху?

– Нет, – ответила Янка. – Неудобно.

– Я туда больше не пойду.

– Ну давай вместе сходим…

– Ой, Яна, я как представлю: я позвоню ему, а он меня забыл. Мне придётся говорить: это Таня, у которой мама снимает жуков… Помните, я вам приносила кассету?..

– Да я тебя уверяю. Ничего он не забыл. Кассета у него на полочке. Ты у него занимаешь своё место в его системе. И в рубрикации. Свою ячейку.

– Как жук?

– Как жук.

А потом прошёл ещё год. Так вот мы до сих пор собираемся… И вряд ли ведь когда-нибудь соберёмся.

Борис Евгеньевич! Как вы?