С Люсей мы выбрали этот читинский поезд, потому что хотели сэкономить. Мы были готовы к загаженным туалетам, где сносит с унитаза сквозняком, к подушкам, которые к концу поездки плотно облепляют тебя пухом. Но когда увидели на перроне толпу с шарфиками «Спартак», мы, признаться, здорово сдрейфили.

– Только бы не к нам, – выдавила из себя Люся.

И мы полезли в поезд навстречу своей судьбе.

Судьба распределила фанатов равномерно по всему составу. Надеяться было не на что, и очень скоро перед нами плюхнулись на сиденье двое.

– Слава богу, не бабушки! – гаркнул один. – Мы всё боялись, что бабушек к нам подселят. А тут девчонки! Девчонки, виски будете?

– Будем, – ответила Люся.

Я скосила на неё взгляд.

Мы сразу смекнули, что этот у них за старшего. Заматеревший бугай в окружении шпаны. Москвич. За полными щеками где-то в глубине дремали глазки.

Я представила его на зимней рыбалке в распахнутом полушубке. Или после бани ныряющим в прорубь. Потом решила, что он не ходит на рыбалку, а просто закусывает рыбкой пивко перед ящиком, иногда вскакивая, крича «Гол!» и наливаясь краской.

Второй был неопределённого возраста, седеющий, неопрятный и с какой-то паршой по всему лицу. Похож он был на снулую рыбу с растрёпанной чешуёй. А когда улыбался, обнажал зияние между передними зубами. Разборки фанатов? Пьяная драка?

Этот наверняка живёт один в засранной квартире и вечерами онанирует под незатейливую порнушку.

Матерого звали Сергей, а Рябой представился невнятно. Поезд ещё не тронулся, а на стол уже раскладывались закуски, в пластиковые стаканчики разливался виски. Мы с Люсей приросли к полке и обе лихорадочно соображали, как дальше быть.

– Вы, девки, ничего не бойтесь, – заявил Сергей. – Пока я тут, вас никто не обидит. Башку оторву, если что. Ну, за знакомство!

«А если ты заснёшь?» – подумала я. Деликатно пригубила напиток и отдала свой стаканчик Люсе.

– От виски никогда не откажусь, – весело сказала она и жахнула мой вслед за своим.

К боковой полке под руки тащили отчаянно матерившееся существо.

– Кабан! – кричали его заботливые товарищи. – Кабан, уймись! Тихо, не ори! Высадят! Ложись спать!

Больше всего хлопотала кудрявая сбитая особа с вульгарным макияжем.

Понятно, подумала я, эта у них за мамку.

– А вы, девчонки, за кого болеете? – провяньгал Кабан. В уголке рта у него скопилась слюна и потихоньку стекала на подбородок.

– А мы ни за кого, – ответила Люся. – Мы вообще просто. Болеем.

Я поглядела на её коленки. Когда-то Люся ходила в горы, там сорвалась и сломала ногу. Разорвала оба мениска, пока летела, зарубилась за скалу и повисла на вывихнутом запястье. С тех пор она может упасть на ровном месте и лежать в постели с отёком несколько дней. Я с ужасом представила, как пьяные фанаты валятся нам на колени и Люся вскрикивает от боли. Я придвинулась к ней поближе.

Кабан заснул, и я вздохнула с облегчением.

С Люсей мы ехали из Питера, с пересадкой в Москве. Она у меня гостила. Познакомились мы много лет назад на томском филфаке. Я тогда ушла с первого курса, а Люся – с последнего. Так никто из нас универ и не окончил, хотя иногда какие-то попытки всё же предпринимались.

Увидела я её впервые на студенческой сходке. Много пива, песни под гитару, и во всем этом царила Люся. Душа компании. Меня она сначала напугала, потому что проявила ко мне живейший интерес. А изъяснялась очень причудливо. Цитатами. Нет, ну не то чтобы прям по книге, в кавычках. Но как-то так. Заходит, например, в комнату Вероника, а Люся ей: «О, Вероника, я поняла твою причёску. Учкудук – три колодца…» Все смеются. А я сижу и мучительно думаю, что такое «учхудуб».

Ну или такие вот реплики: «Не та Жизель». «Говна-пирога». «Хуякс – а сиськи-то вот они!» «Гости пели и плясали и насрали в сапоги».

Нет, были и более поэтические. «Взаимное сердец лобызание», например. Но если про сиськи я ещё решалась спрашивать, то про Жизель ни в коем случае. А никакого Интернета под рукой тогда не было, и не могла я быстренько подглядеть, откуда всё это богатство. Приходилось делать вид, что я в курсе, и понимающе улыбаться. Но в первый же вечер Люся одолела меня вопросами, и я почувствовала себя хуже, чем на экзамене по литературе восемнадцатого века.

А потом мы подружились, и я уже никогда не стеснялась спросить, откуда это, а откуда то.

У Люси уникальная память и повышенный интерес к жизни. Помню, в первый этот вечер кто-то спросил её: «Ну а ты, Люся Борисовна, чего так веселишься? Ты чего, по жизни не страдаешь?» «Страдаю, – ответила она. – Но это такое удовольствие…» И заливисто захохотала.

Мы стали дружить и сближаться как-то катастрофически. Тем катастрофичнее это было, чем ближе становился мой отъезд. Летом я уехала в Питер. Однако же мы не разошлись, как в море корабли. Мы встречались каждое лето и с годами всё больше привязывались друг к другу.

Люся, неутомимый балагур, иногда говорила мне, что её порой гложет неизбывная печаль, что-то вроде вселенской скорби. Люся ждала от жизни понимания, абсолютного безоговорочного понимания от кого-то близкого. Иногда она плакала, как дитя, когда видела, что это попросту невозможно. «Ну вот ты меня понимаешь, – говорила она. – А больше никто. И что с этим де-е-елать? Да и ты иногда меня совсем не понима-а-а-ешь…» Я и сама готова была разрыдаться.

Люся старше меня на четыре года, и её первенство и главенство во всём как-то никогда не оговаривалось. Не потому, что она командир. А потому, что я инфантил. Если мы пойдём в лес, дрова рубить будет Люся, костёр разжигать будет Люся. Шашлыки жарить будет тоже она.

Ну или если в магазин пойдём, она всегда будет решать, что купить и сколько и как это приготовить. А я? А я буду вкушать. Люсе не сложно. Я, конечно, для порядка всегда поспрашиваю, не надо ли помочь. Люся только хмыкнет: «Сиди уж».

Ну или если к нам хулиганы пристанут, это она всегда даст отпор, а я спрячусь у неё за спиной. Если вдруг я напьюсь, она меня будет тащить на себе и отдирать от случайных собеседников. А такого, чтобы её приходилось тащить – да просто не было такого ни разу. Хотя в отпуске Люся любит выпить пива как следует. Просто она никогда не теряет бдительности, в отличие от меня.

В общем, она всегда за старшую. Мы как Винни-Пух с Пятачком. Полноватая Люся всегда идёт впереди. А я семеню следом: «Винни, Винни, подожди!»

И так много лет. Однако в этот сезон я решила, что всё будет по-другому. Это же Люся у меня в гостях, в конце концов. Хватит уже ей жарить для меня котлеты. Сама её буду кормить!

Впрочем, накануне её приезда у меня был такой кавардак в коммуналке, что я едва успела выветрить запах краски после ремонта. А на завтрак сварила рис и потушила замороженные овощи из пакета.

Люся недоверчиво покосилась на моё кушанье и сказала:

– Это что за шмурдяк? Я это, Таня, извини, есть не буду.

И добавила:

– А ты что, всегда ешь из собачьей миски? У тебя что, нормальных тарелок нет в доме?

Меня перекосило. А Люся пошла на кухню жарить котлеты. Ну ладно, думала я, положим, я не умею готовить. Но, может, Люся меня и научит?

Мы решили начать с супа. Я под её руководством резала морковку. Люся то и дело обращалась к соседу дядь Кеше то за перцем, то за тёркой.

– Ёбаный покос, Таня, у тебя даже лаврового листа нет, как ты живёшь?!

Я пыхтела.

– Ни говна, ни ложки, – приговаривала она и учила меня делать фрикадельки: – А теперь стой и помешивай!

В этот миг затрещал мой мобильник. Геныч из Москвы звонит! Ну как бы я с поварёшкой в руках, на коммунальной кухне с ним разговаривала? Сами понимаете. Я убежала в комнату и вернулась минут через пятнадцать. Люся меня к кастрюле уже не подпустила.

– Запомни, Таня: если занимаешься делом, так занимайся только этим делом! Всё, иди обратно разговаривай.

– Ну мне из Москвы звонили! – заныла я.

– Да хоть из Парижа! Суп тебе этого не простит.

Люся шутила, а мне было не до смеху. Я и впрямь нередко бросала шипящую сковородку на плите, а вспоминала о ней только тогда, когда запах гари достигал моей комнаты. А она находилась на другом конце коридора.

Нет, всё это была, конечно, ерунда. Не размолвка и не ссора. И никакой конкуренции. Люся меня просто любила ни за что, даже когда я ныла на улице и спрашивала: «Ну ско-о-о-ора? Ну скоро мы придём?» А Люся бодро шагала, и никто её не спрашивал, болят у неё ноги или нет. Она меня вела, а я еле поспевала.

Я никогда не хотела её победить или в чём-то превзойти. Просто хотела быть равной. И тоже уметь в чём-то о ней заботиться. Но у меня это никогда не получалось. Иногда у меня оказывалось больше денег, и даже тогда угостить Люсю за свой счёт – это было целое предприятие с уговорами.

И вот очередной отпуск кончился, Люся взвалила на себя тяжеленный рюкзак, да ещё и сумку мою прихватила. Опять я вкушала все блага, а Люся проделывала всю работу. Хреновая я хозяйка. Ну ладно, подумала я, авось хоть пивом смогу её угостить в дороге. У меня-то отпуск только начинается…

Сергей рассказывает нам, что они ездят на все матчи «Спартака». Рябой молча кивает и клюёт носом. Потом медленно заваливается за спину Сергея.

– А где живете?

– В гостиницах живём. Правда, иногда накатим с вечера, и на матч идут уже не все. Но это ничего, пьяных всё равно не пускают.

Люся опрокидывает шестой стакан, за окном темнеет. Я сижу как палку проглотила и поддерживаю светскую беседу:

– А как же семья? Не скучает без вас?

– Так она это, семья-то… Иногда со мной ездит. Жене вот тоже нравится.

– Так вы на матче познакомились?

– Нет, ну что вы. Она трусами торговала.

Мы с Люсей переглядываемся.

– Мне её моя матушка сосватала. Там на рынке, говорит, такая девушка трусами торгует. Ты сходи познакомься, я у неё трусы покупала. Но а я чего, рыжий, идти знакомиться? А потом матушка легла в больницу. Купи, говорит, мне на рынке тапки и халат. Там девушка трусами торгует, и халатами тоже. Ну я и пошёл. Пришёл, купил халат, смотрю: правда, такая девушка! И мы поженились.

В его глазах мелькает какая-то мечтательность.

Все помолчали.

– За любовь! – произносит Люся.

Виски закончился, и теперь все обходятся пивом. Когда выключают свет, рядом с Рябым заваливается и Сергей. Рябой неохотно ворочается, выбирается из-под торса товарища и лезет на верхнюю полку.

Мы с Люсей смотрим друг на друга в темноте, и я вижу, что её неожиданно прошибла вселенская скорбь. Слезы медленно текут по её щекам.

– Люсенька, что стряслось?

– Ты меня совсем не понимаешь! – Она начинает плакать тоненьким голосом.

– А давай ты ляжешь спать, а я почитаю книжку?

– Я не хочу спать, я хочу, чтобы ты меня понимала!

И тут сверху спускается Кабан.

– А давай-ка мы с тобой пойдём покурим? – нервно шепчу я, и мы неверной походкой отправляемся в тамбур.

Поезд качает, в соседнем купе мама баюкает ребёнка.

В тамбуре хоть топор вешай.

– А откуда у нас столько пива? – спрашивает Люся.

– Это я купила, – отвечаю я.

– А чего это ты пиво купила, а сама не пьёшь? Давай я тебе деньги отдам.

– Не надо мне никаких денег. – Я начинаю беситься. – У тебя что, деньги лишние? Ты после отпуска. А я в отпуск. Так вот ты за меня уже платила, теперь я буду платить. Разреши помочь.

– Не разрешу!

– Ну вот, например. Ты же мне помогла сумку донести до поезда, я же разрешила?

Люся долго молчит. На заплаканном лице растерянность. Видно, что в голове у неё происходит мыслительный процесс и она что-то припоминает: сумка, деньги, помочь… Наконец находит какие-то сомнительные причинно-следственные связи и говорит:

– А почему ты мне не сказала, что у тебя в сумке деньги лежат? Я бы её не брала!

Я молча на неё таращусь.

– Какие деньги! Что ты городишь! – И волоку её обратно в вагон.

На месте Сергея сидит Кабан и молчит.

Женщина с ребёнком дёргает за рукав проводницу:

– Почему вы ничего не делаете? У меня ребёнок, а они матерятся… Вот этот матерится, – указывает на Кабана. – Высадите его из вагона!

– Ты слышь, корова, щас сама поедешь под вагоном! – говорит Кабан через плечо и не мигая смотрит на Люсю.

Проводница убегает по коридору.

Мне становится не по себе.

Кабан молодой человек. Личико гладенькое, глазки сладенькие. Смотрит исподлобья, как бы охмуряя. На подбородке уже отложился пивной жирок. Руки и ноги неразвиты, а живот надут как барабан. Паукообразная фигура. Мне вспоминаются рахитики.

Люся тянет с полочки туалетную бумагу.

– Ты покакать собралась? Покакать, да? – спрашивает Кабан. И это ничего хорошего не предвещает.

Вместо ответа Люся шумно сморкается. Я пригибаю её к полке, как будто, если с ней соприкоснётся, она немедленно заснёт. Люся поднимается, как Ванька-Встанька. Я опять её пригибаю, она опять выдирается. Наконец я достигаю успеха. Накрываю Люсю простыней. Люся ещё некоторое время всхлипывает, а потом засыпает. Сажусь вплотную к её коленкам и открываю Бродского. И начинаю читать в темноте. Я не сойду со своего поста!

К этому времени к Кабану подтягиваются фанаты из других купе и облепляют наш столик. Я широко расставляю локти, чтобы на нашу полку никто не сел.

Я читаю про то, как Зинка гусеницей высовывалась из дома Мурузи, а Кабан поёт на мотив «От улыбки станет всем светлей»:

Рябой фальшиво подпевает.

– Га! За «Спартак»! – орёт Кабан.

И тут к купе подходит милиционер.

– Распиваем?

С койки резко встаёт Сергей, как будто почувствовав неладное. Рябой лезет на верхнюю полку. Всё это напоминает мне игрушку с деревянными курочками. Внизу кто-то дёргает за ниточки, одни курочки поднимают клювы, другие опускают. Потом первые опускают, вторые поднимают. И так до бесконечности.

Люся неожиданно тоже поднимает клювик и вопросительно смотрит на милиционера.

– Так, а у вас что, тоже пиво? – спрашивает он.

– Нет у нас никакого пива, – говорю. – Мы книжки читаем, разве не видите?

– А вы сами-то в темноте что-нибудь видите?

Тут вступается Сергей:

– Гражданин начальник! Девчонки вообще никого не трогают! А мы уже все напитки допили, ничего нет… А этого, – кивает на Кабана, – сейчас уложим спать.

– Через десять минут проверю.

Вслед за милиционером является крашеная толстушка.

– Так, Кабан, ты на матч собираешься? Быстро в постель!

Сергей наклоняется к нам и говорит:

– А ведь это его бывшая жена!

Выпрямляется и уже ей бросает:

– Ты давай его поскорее укладывай!

– Кабан, – говорит бывшая жена и подсаживает его на верхнюю полку. – Ну хочешь, я тебе коньяк подам, будешь пить через трубочку?

– В лю́лю его, – шепчет мне Люся в ухо, – со́су в рот – и в лю́лю. Баиньки пора.

Насосавшись коньяка, Кабан засыпает. Полка под ним держится на одном креплении, голова свешивается и ритмично бьётся о край.

Постепенно вагон затихает. Я прислушиваюсь, надёжен ли окружающий храп, а потом и сама лезу на верхнюю полку.

Утром Люся виновато выглядывает из-под простыни. Поезд полупустой, фанаты сошли в Перми.

– Танька, мне тебе в глаза смотреть стыдно. Чё было-то?

– Знаешь чё? – говорю. – Если бы ты была трезвой, а я напилась, точно получилось бы хуже.

А через год Люся опять ко мне приехала. С вывихнутой коленкой села в самолёт и прилетела. Я раздобыла для неё тросточку. Пока Люся поправлялась, мы говорили про Жизель и про Учкудук до самого утра. Я даже суп сварила! Правда, пока без фрикаделек.