За два месяца я сменила три места жительства, и наконец мне позвонила Леля и сказала: «Я дозвонилась до соседа. Приходи смотреть комнату».

В этой коммуналке я была не раз. Но и не подозревала, что там за комодом есть ещё какая-то дверь. Что там вообще какое-то жилое пространство, а не кладовка с хламом, например.

У Лели в коммуналке жил отец, высоченный рыжий человек – в комнате-эркере, среди затхлой мебели и сомнительного качества картин, в избытке заполняющих стены. Папа этот обыкновенно занимался тем, что пил, сидя в кресле. Весь он состоял как будто из не связанных между собой ярусов, и казалось, что этажи его двигаются сами по себе, что сейчас уедет самопроизвольно куда-нибудь в сторону плечо или челюсть. Однажды папа выпил шестьдесят девять бутылок портвейна и умер, сидя в кресле.

А нас тогда стали сгонять с квартиры на «Звёздной», где мы жили втроём с Лелей и Лелиной дочкой. Получали мы обе копейки, новой квартиры найти не могли и в будущее смотрели мрачно. А тут ещё умирает Лелин отец.

Мы приехали со «Звёздной» хлопотать. Милиция, «скорая», документы и вся эта нервотрёпка. Леля не была убита горем, даже забрала из морозилки курицу и привезла домой. Но съесть её мы так и не решились. Иногда заглядывали в холодильник и смотрели в мистическом ужасе, как курица там синеет, покрытая инеем. Как будто она могла пошевелиться или ещё что. Но нет, именно что она была мёртвой – мёртвой, как тысяча мертвецов. Мы отдали её потом Мише Орлову, и он с удовольствием сварил из неё суп.

Леля до этого долго скиталась по съёмным углам. И вдруг неожиданно стала наследницей эркера. Мы разломали старую мебель и вынесли по кускам. Выгребли шестьдесят девять бутылок из-под портвейна. Они хранились в диване, под диваном, на диване, в шкафу, на шкафу, в серванте, за сервантом… Выкатили на помойку и кресло.

И у Лели началась новая жизнь.

И вот она говорит, что комната за стенкой давно пустует, хозяин живёт в Москве, но с радостью сдаст её Лелиной знакомой. То есть мне.

Я зашла туда и сразу поняла, что остаюсь, хотя это было для меня дороговато. Полумрак, шкаф и стены расписаны баллончиками, люстра облеплена чёрт знает чем – словом, то что надо. Тем более комната была с историей. Байки об этом травил нам сосед дядь Кеша, когда тёть Галя позволяла ему вечером пропустить рюмочку.

– До вас тут жили музыканты из группы «Кукрыниксы», – рассказывал дядь Кеша. – Это они там всё разукрасили. Но ничего, они ребята ничего, не шумели.

Я не слышала этой группы. Потом уже как-то, делая гимнастику под «Наше радио», услыхала. Для гимнастики она точно не годилась.

Дядь Кеша продолжал:

– А вот после музыкантов тут жила девушка, так сказать, представительница древнейшей профессии. Но мы это не сразу поняли. Мы всё думали: что она там в ложке таскает из комнаты на кухню? Оказалось – героин, наркотики то есть. А потом она пропала и её пришёл караулить сутенёр, начальник, стало быть, да.

Вот, видимо, с тех пор, как проститутка пропала, комната никому не сдавалась, и в знак того, что без жильцов дышится легче, соседи установили под этой исторической дверью кошачий поддон.

Поэтому, не успев въехать, я сразу нажила себе двух врагов: кошку Клео и дочку тёть Гали и дядь Кеши – Карину. Я переселила поддон на положенное ему место – в туалет, тем самым сбив кошке всю географию. Туалетный поддон она игнорировала и ходила по старой памяти в мой угол. Но если бы она только ходила! Она будила меня в три часа ночи, скребя по пластиковым плиткам, набравшим уже какой-то бурый цвет от этих отправлений. Я в бешенстве вскакивала, распахивала дверь в тайной надежде двинуть кошку по голове. Нет, я очень люблю животных, правда. Кошка пулей летела в Каринину комнату и там ласково урчала как ни в чём не бывало. Карина спросонья ворковала: «Ки-и-исик… Ты пришла… Тебя там никто не обижает?» А я обречённо шла за тряпкой.

Я купила в зоомагазине аэрозоли с названиями «Гадин» и «Антигадин», но, кажется, они только подбадривали кошку на её пути. Я не сдавалась и какое-то время жила за баррикадой из картонок, подпираемых сапогами. Но в период мартовского гона кошка протаранивала баррикады и тогда гадила в сапоги.

Леля ходила ко мне в гости каждый день. А я к ней – только по праздникам. Леля стучалась, робко просовывала голову и спрашивала:

– Можно? – Проходила и ставила на стол свою пепельницу. – Я тебя не отвлекаю?

– Нет, – бодро отвечала я и откладывала в сторону книжку. Или закрывала в ноутбуке файл с курсовой работой.

Потом Леля стала стучаться и заходить не спрашивая. Потом перестала стучаться и просто заходила.

И начинался вечер.

Леля садилась в кресло, поджимала под себя ноги и для затравки произносила что-нибудь вроде:

– Я вот всё думаю, Танька, почему мы такие несчастные… Почему мы всё время выбираем каких-то не тех людей… У тебя Миша, у меня Петя… Неужели так будет всегда?

Всё это мы, на самом деле, обговорили в первый же вечер нашего знакомства. Это было после собеседования в «Буквоеде». Козырная вакансия продавца в книжном магазине, блин, что ещё нужно для личного счастья? Я волновалась перед этим собеседованием больше, чем перед свадьбой. Это была моя первая работа. Я даже выщипала брови и надела строгий костюм. Мы расселись в круг, нам раздали анкеты с вопросами типа «Любимый писатель» и «Последняя прочитанная книга». Опыт работы и образование никого не волновали. Брови тоже.

Потом нас попросили рассказать немного о себе. На Лелю я сразу обратила внимание. Густая грива чёрных волос, азиатские черты лица – дедушка у Лели был кореец. Реакция её на вопросы была какая-то заторможенная, как будто она отходила после наркоза:

– О себе? Я приехала из Новосибирска. Там работала официанткой. До этого жила на Алтае. У меня восьмилетняя дочка. Живу с папой. Что ещё?..

Она не знала, что ещё добавить.

На работу приняли всех, кроме парня, который сказал, что ему в принципе всё равно, чем торговать.

– Ну а дисками, например, вы могли бы торговать? – спросила организатор.

– Мог бы, – ответил он.

И его не взяли.

После собеседования мы вышли в растерянности и какое-то время постояли на морозе.

– И что теперь? Завтра, что ли, приходить? – спросила Леля.

– Ну да, – сказала я.

– Может, посидим где-нибудь, чаю попьём? – предложила она. – Что-то домой идти неохота.

И мы пошли в кофейню на Загородном.

Мы сразу нашли общий язык. У неё был суровый муж, который что-то там рисовал и писал. И очень на неё давил. У меня был муж, который что-то писал и пел и тоже очень на меня давил. Леля родила ребёнка и развелась. Я тогда ещё пока не развелась.

– Это вопрос времени, – заключила Леля.

Леля на самом-то деле родилась в Петербурге, в отличие от меня. Когда ей было десять, мама третий раз вышла замуж и родила четвёртого ребёнка. Муж этот тоже очень давил на маму. Мама перестала замечать предыдущих детей и занялась бизнесом. Бизнес прогорел, мама продала квартиру, забрала троих детей и уехала на Алтай вслед за мужем приобщаться к тонким мирам. Ей стали являться голоса.

А Лелю оставила в Питере. Леля жила с бабушкой, которая кидалась в неё ложками. Леля ела кашу с червяками, вылавливая разварившиеся тельца и складывая их на край тарелки. Когда крупа с червяками закончилась, Леля упала в голодный обморок на улице.

В девятом классе Леля получила от мамы письмо. Мама писала, что Леля тоже должна переехать на Алтай и приобщиться к тайнам мироздания. Леля встрепенулась в предчувствии новой жизни и стала нетерпеливо ждать маму. Мама привезла Лелю в избушку, где они ютились с многочисленными детьми и мужем. Учиться Леля ходила в соседнюю деревню. Мама и отчим перебивались случайными заработками. Иногда мама говорила, что ей было видение и что нужно выбросить из дома все вещи, в первую очередь кровать. Леля тосковала и никак не могла приобщиться к тайнам мироздания. Иногда она думала, что, может быть, каша с червяками была ещё и ничего. Бабушка хоть и кидалась ложками, да была отходчива и Лелю на самом деле любила.

В конце концов Леля стала пить спирт с алтайцами и поздно возвращаться домой. Однажды мимо неё проезжал на мотоцикле Петя, и в эту ночь Леля домой не вернулась. У неё началась новая жизнь. Очень скоро она вышла замуж.

После школы она решила поступать на филфак в областном центре. Но муж заверил, что это не главное, что лучше на лоне природы слушать шёпот ветров и внимать тайнам.

– Понимаешь, Петя – он был очень закрытый человек, – рассказывала Леля. – Я готовила блины с припёком, а он сидел с друзьями и рассуждал о Блаватской. Такой умный, столько книг прочитал. Он уходит в горы с друзьями из Москвы, а я качаю Янку и пасу козу. А он возвращается и вообще со мной не разговаривает, как будто меня нет, как будто он меня не замечает.

Леля забрала Янку, ушла от Пети в соседнюю избушку и стала работать в детском садике на кухне. Таскала бачки с супом и нажила себе грыжу. После этого махнула рукой на тайны мироздания и уехала в Новосибирск. А потом – в Питер.

Я включала настольную лампу и говорила:

– Леля. Ну ты же умница, красавица.

– Ну при чём здесь это? Разве дело в этом? Дело в том, что мы не готовы к этой любви, мы её боимся. Да будь ты хоть трижды красавица, что с того? – Лелины красивые глаза вопросительно мерцают в полумраке, а я думаю: «Мы говорим об этом сорок третий раз».

– Лель, ну попробуй разобраться в себе. Почему так получается. Или займись психоанализом. В конце концов, отвлекись, книжку почитай, сходи на выставку…

– Книжку? Да кто их пишет, эти книжки? Ты думаешь, что хоть кто-нибудь из них был счастлив? Да все эти художники – это эгоисты, эго, эго, одно сплошное эго!

За два года соседства мы в совершенстве разработали теорию по достижению личного счастья. Мы установили, что косметика и каблуки тут ни при чём (настаивала я). Что количество прочитанных книжек тоже ни при чём (настаивала Леля). Что психоанализ тоже не помогает (я спорила). Нужно работать над собой в поиске гармонии, и вот тогда явится он, тот самый заветный положенный тебе мужчина. И тогда-то и начнётся настоящая новая жизнь.

Леля пыталась медитировать. Я пыталась бросить курить и крутила обруч под «Наше радио» по сорок минут в день. Новая жизнь никак не начиналась.

Иногда у Лели появлялись кавалеры. Мы тогда уже не работали в «Буквоеде». Я устроилась редактором. Леля раскладывала товары в гипермаркете и в какой-то момент замечала, что охранник на неё с интересом посматривает. Потом разносила суши и роллы в японском ресторане и вдруг замечала, что сушист довольно-таки симпатичный парень. Тогда мы на время забывали про Петю и Мишу и начинали обсуждать развитие отношений с охранником или сушистом.

– Понимаешь, Таня, – объясняла Леля, – он на меня смотрит, но он какой-то ещё мальчишка, он не понимает, что такое серьёзные отношения. А я уже устала от этого, я устала, я хочу нормальной семьи. Ты не знаешь, что такое одной растить ребёнка!..

Тут в комнату заглядывала Янка и говорила:

– Ма-ам. Ты же обещала со мной поиграть в «Смешариков».

– Подожди, малыш, – отвечала Леля. – Видишь, я с Таней разговариваю. Закрой дверь, не дыши куревом, тебе вредно.

Янка болела туберкулёзом. Один из московских гостей, с которыми Петя ходил в горы, привёз из тюрьмы открытую форму чахотки, от чего впоследствии умер. Леля выражала Пете робкие опасения. Но Петя ответил, что если правильно слушать шум алтайских ветров и как следует обретать гармонию, то никакая зараза не прилипнет. Леля и Янка, видимо, ещё не достигли такого уровня просветления и обе туберкулёзом заразились. А Петя нет. Леля вылечилась, а у Янки всё время были плохие анализы.

Янка училась в павловском интернате для детей, состоящих на учёте в тубдиспансере. Иногда я её туда отвозила вместо Лели. Маму Янка видела только по выходным.

Когда она вот так заглядывала, а потом понуро затворяла дверь, мне сразу становилось как-то неуютно сидеть в кресле, я начинала вертеться и теряла нить разговора. Я представляла, как Янка расставила фишки на картонное поле и ждёт Лелю. «Свинство», – думала я и предлагала:

– Может, пойдём поиграем в «Смешариков»?

– Подожди, я ещё не дорассказала. И вот я ему говорю: «Почему ты так поступаешь?» А он смотрит на меня и ничего не отвечает. И тут я понимаю, что всё это не то, это не тот человек…

Когда Леля купила ноутбук, Янка к нам заглядывать перестала.

А потом у нас завелись клопы. Я про клопов только в книжках читала и думала, что они давно вымерли, как динозавры. Мы думали, что это комары-мутанты.

– Леля, – говорила я, – тебя комары кусают?

– Кусают. Ещё как! Даже фумигатор их не берет. Янка жалуется.

И мы чесались до двух часов ночи. Однажды, кода кошка заскребла под дверью, я вскочила, вся в волдырях от укусов, включила свет и вдруг как по наитию взглянула на подушку. Россыпь насекомых разбегалась в разные стороны. У меня по всему телу волосы встали дыбом. Я затряслась, как в пляске святого Витта, и судорожно стала сдёргивать с себя одежду. Я поняла, что клопы не вымерли и они наступают.

Я полезла в Интернет и прочитала про них всё. Что они пикируют с потолка. Что они за несколько метров чувствуют тепло человеческого тела. Что они впадают в анабиоз чуть ли не на годы до лучших времён, а потом просыпаются с новыми силами. Что самец клопа может впрыснуть семенную жидкость самке в любое место – в голову или там в спину, даже в сердце, и она успешно оплодотворится. Что даже если самки нет, то самец впрыснет самцу, и никто не посмотрит на них осуждающе. Я поняла, что враг силен.

Единственное, что может смутить стыдливого клопа – это свет. Я зажгла обе лампы и просидела в кресле до утра, трясясь в ознобе.

Наутро я пошла к тёть Гале и порадовала её известием. Предложила скинуться и вызвать какую-нибудь бригаду или санэпидемстанцию.

– У нас клопов нет, – заявила тёть Галя. – Если у вас есть, вы и травите.

Я была обескуражена:

– Так они же… переползут?

Дядь Кеша промолчал. Карина с кошкой спрятались в комнате.

Для начала мы с Лелей провели газовую атаку. Затарились дихлофосом, ватно-марлевыми повязками и решили, что баллон на комнату – в самый раз. Я наглухо закрыла окно, завесила мебель газетами и стала распылять. Когда на донышке оставалось ещё немножко жидкости, из глаз у меня брызнули слезы и горло скрутило рвотными позывами. Я на ощупь доползла до кухни и там долго кашляла у раскрытого окна.

Через два дня мы опять проснулись в волдырях.

– У нас что, обратно клопы? – спросила тёть Галя на кухне.

– Так точно, – отрапортовала я.

Откуда вы их берете? – возмутилась Карина.

– Не знаю, они мне паспорта не показывают, – съехидничала я.

– Следить же надо! – кричала Карина. – Может, вам всё равно, а нам не всё равно!

– Конечно, нам всё равно. – После бессонной ночи у меня даже удивляться не было сил. – Это же мы их не травим, а не вы.

– Значит, не травите! – срывалась Карина и бежала к себе в комнату.

Самое скверное было то, что я поджидала в гости Люсю. Десять лет мы дружили с ней на расстоянии и виделись единственный раз в году. Каждое лето она приезжала ко мне из Томска, и мы вместе проводили её отпуск. А потом я ехала в Томск, и мы там проводили мой отпуск. Нам ничего не нужно было, только сесть рядом и до изнеможения разговаривать. Про сны. Про Умберто Эко. Про странгуляционную борозду. Про детские фотографии. Про вселенскую связь. Про делирий и сексопатологии у женщин. Иногда мы так встречали рассвет, не в силах оторваться друг от друга.

А у Люси была аллергия на укусы насекомых. И она уже ехала в поезде. А у меня ночевали клопы. Мы ещё несколько раз экспериментировали с дихлофосом, полынью и мелком «Машенька», а потом я вызвала специалистов.

За день до этого ко мне зашла, как водится, Леля. Села в кресло, поджала ноги, поставила пепельницу и сказала:

– Танька, я решила сделать ремонт. Как клопов потравим – сразу сделаю. Можно, мы с Янкой у тебя поживём какое-то время?

– Так это… – опешила я. – Ко мне же Люся едет, я же тебе говорила…

– Ну и что?

Я представила, как мы с Люсей сидим и разговариваем, например, про миграцию криля, а тут входит Леля и говорит: «Я вот всё думаю, девчонки, почему мы с вами такие несчастные…» Янка раскладывает фишки на игровое поле, мы продолжительно молчим, а потом ложимся спать на полу, потому что диван я выкинула. Рядком: Леля, Янка, я, Люся. В моей комнате было девять квадратных метров. Два стола, два кресла, советская тумбочка со сломанным встроенным холодильником и огромный полосатый шкаф на трёх ногах.

– Леля… Давай ты сделаешь ремонт потом, когда Люся уедет. Как ты себе это представляешь? Нам тут даже лечь негде…

Леля резко повернула голову в мою сторону, как будто у неё где-то вывалился шуруп.

– Вот так, да? Я всё поняла. Таня, ты ведь двуличная. Ты только притворяешься такой хорошей, а на самом деле даже помочь не можешь, когда надо. Я уже договорилась со строителями, и что мне теперь делать, по-твоему? Думаешь, со своими книжками ты становишься лучше? Да ты помешалась на своих мозгах. Ты всё думаешь, что тебе это поможет? Да ум человеку вообще не нужен! От него только вред! У тебя одно эго есть, у тебя и души-то нет! Ты всегда говоришь, говоришь, говоришь одно и то же! Про свои взгляды. Но у тебя и взглядов-то нет! У тебя одни тараканы в голове. В тебе столько яду! Ты же говоришь одно, а думаешь другое, я же вижу. Ты же когда Янку везёшь, ты не хочешь её везти…

– Леля, выйди отсюда! – закричала я. До этого я ни разу не выгоняла человека из своего дома, и у меня задрожали руки.

После этого мы престали здороваться. На следующий день к нам пришёл клопотрав Нестор, оросил стены из чудесного баллона, и клопы отступили. Леля начала ремонт. Ко мне приехала Люся, мы вдоволь наговорились, правда, с большой неохотой выходили в коридор и на кухню. Я купила себе чайник, потому что до этого пользовалась Лелиным. На душе у меня было тяжело. И ещё я думала: а есть ли у меня душа? Потом я уехала в Томск. Не дождавшись, пока мы выкатимся с сумками, Леля стала заносить в мою комнату свою тахту. Месяц она прожила у меня.

За это время мы оттаяли, и когда я вернулась, в первый же вечер она постучалась ко мне и спросила:

– Можно? Я не помешаю?

Я обрадовалась. Я долго думала над тем, что она мне тогда наговорила.

– Ты прости меня, Таня, – сказала Леля. – Знаешь, жизнь такая тяжёлая, что иногда башню сносит от одиночества…

– Да нет, это ты меня прости, – перебила я. – Я, наверное, не всегда была с тобой искренна, а ты это чувствовала. Вот в чем дело.

– Да ну, ерунда. Я с тобой вот о чём давно хотела поговорить. Как ты думаешь, почему нам всё время попадаются какие-то не те люди и почему именно они нам нравятся, если они нам совсем не подходят?..

Я думаю: «Надо быть честной. Надо сказать, что думаю на самом деле». И осторожно проговариваю:

– Леля. Слушай. Мы же не раз уже обсуждали эту тему?

Леля удивлённо распахивает глаза:

– Разве?