К осени Сёма забросил трубу и решил стать художником.
Мы с Мишей вздохнули с облегчением. Труба – довольно громкий музыкальный инструмент и слишком уж тернистый путь в искусство. Далеко не все наши соседи желали входить в Сёмино положение.
А нам волей-неволей приходилось входить. Сёма жил у нас, в Мишиной тесной квартире-студии, где из мебели были только пачки Мишиных непроданных книг, застеленные ковром, матрас для гостей, раскладной столик и тележка из гипермаркета «Лента». На столике жили Мишины рукописи и гитара, а тележка служила нам гардеробом. Посуду за обедом мы ставили прямо на пол или в лучшем случае на табурет или стул, если они случайно заводились в хозяйстве.
В узкой тесной прихожей стояла газовая плита, которую Миша зимой использовал в качестве обогревателя: окна в квартире были старые, стекла – битые. За коридорчиком располагался санузел: душ в пол и унитаз без сливного бачка. Санузел отделялся от коридорной «кухни» и комнаты только пластиковой шторкой. Тот, кто шёл в душ, задёргивал шторку, но его ноги были отлично видны из комнаты всем остальным, а пар от горячей воды быстро заполнял всю квартиру и оседал на уцелевших оконных стёклах и на стёклах моих очков.
Казалось бы, такие условия мало подходили для приёма гостей, однако у Миши постоянно кто-то останавливался на ночлег, а то и жил месяцами. Это были друзья и подруги из прошлого, путешественники, случайные знакомые, гастарбайтеры, а то и бездомные.
Сёма жил у нас несколько месяцев.
Но вовсе не потому, что ему негде было жить. Одно время мы и сами жили у Сёмы.
Впрочем, обо всем по порядку.
Как-то раз, когда мы с ним ещё не были женаты, я заглянула к Мише и застала у него угрюмого молчаливого юношу.
– Это вот Татьяна Васильевна, – в шутку представил меня Миша.
– Семён Викторович, – без тени улыбки произнёс Сёма.
Был он тогда худеньким, на вид чуть старше меня – двадцать с чем-то, но уже с залысинами. Черты лица одновременно и привлекали, и отталкивали. Курносый, глаза с едва заметной косинкой, волосы светлые и, должно быть, очень мягкие на ощупь. А губы выпуклые и яркие, как вишни. Из-под коротких рукавов рубашки выглядывали татуировки – узоры и надписи на загадочных языках.
– Ну ладно, Михаил Юрьевич, – тихо проговорил Сёма, – кроссовки я забрал, пора мне.
Миша не задерживал.
После ухода Сёмы я спросила:
– А кто он вообще, этот Сёма? Чем занимается?
– Кто он, кто он… – передразнил Миша. – Сын курганского миллионера, вот кто. Ясно? Ну а так вообще он барменом работает.
– О! – воскликнула я и больше не нашлась что сказать. Миллионеров или их детей мне встречать не доводилось. Тем более работающих барменами.
Потом, когда сходил за напитками и наконец разговорился, Миша немного приоткрыл мне Сёмину тайну.
Папа Сёмы действительно был крупным сибирском бизнесменом, чуть ли не собственником какого-то завода. Папа видел Сёмино будущее определённым образом: сын получает высшее образование, связанное с иностранными языками, и сразу же после окончания вуза начинает трудиться на благо семейного бизнеса. С перспективами встать у руля, когда папа соберётся отойти от дел. Сам папа находился в Кургане, а любимому сыну купил квартиру в Москве, откуда тот должен был летать в командировки в другие города и страны – налаживать отношения с партнёрами.
Сёма изо всех сил противился этому плану. Он начисто отметал варианты работы в бизнесе, тем более в папином. Сёма стремился к независимости и в знак протеста устроился работать барменом.
Он хотел стать свободным художником. Нонконформистом. Но оставалась одна небольшая проблема: Сёма не знал, в какой сфере приложить свои усилия. Играть на гитаре и сочинять песни, как Миша? Выбрать другой музыкальный инструмент? Или взяться за кисть? Лепить из глины?
Тем временем папа не особо давил на сына. Он выжидал и просто пересылал сыну деньги, которые делали любые творческие поиски лёгкими и необременительными.
Сёма смешивал коктейли в баре, жонглировал бокалами и присматривался к людям творческих профессий. Всё это было рядом: только протяни руку – и вот ты уже среди московской богемы. Но богема богемой, а чтобы встать в её ряды, нужно было что-то уметь. По большому счету, предстояло ни много ни мало найти себя. И Сёма искал. Иногда наведывался в Питер.
Но иногда и Питер наведывался к нему.
Миша давно обещал мне показать Москву, и вот однажды, спустя некоторое время после визита Сёмы, мы действительно добрались до вокзала, взяли билеты и явились в столицу. Где будем жить – особо не волновались: у Миши куча московских друзей, да и у меня немало. Все они будут рады нас принять. День мы прогуляли, а вечером отправились в «О. Г. И.» ужинать и обзванивать друзей со служебного телефона. Опыт показал: некоторые мои друзья действительно готовы были меня принять, но только без Миши. А Мишины готовы были принять его, но без меня.
Первую московскую ночь мы провели в подъезде у порога квартиры Мишиного товарища. Там вовсю шла вечеринка, оттуда раздавались весёлый смех и нетрезвые возгласы, однако на наши звонки в дверь какие-то люди отвечали, что хозяина нет дома. Миша без конца ходил курить на улицу, а я, стоя в подъезде, читала «Пушкинский дом» и дрожала от холода. Уже начались первые заморозки, и выпал снежок.
– Это Макс! – то и дело пояснял Миша. – Он придёт, вот увидишь. Рано или поздно он же вернётся домой. Куда он денется. Он мне как родственник! Мы с ним были женаты на сёстрах.
Я молчала. Казалось, любая реплика отнимет у меня энергию и я замёрзну ещё быстрее.
Утром мы опять отправились в «О. Г. И.». Москву уже смотреть не хотелось, хотелось только в тепло и покой. Миша по второму кругу стал перебирать номера в записной книжке, заняв телефон у входа. И наконец дозвонился до Сёмы.
Сёма сказал, что отправляется на работу в бар, но мы можем взять ключи у соседки и чувствовать себя как дома. Воодушевлённые, мы отправились в Тёплый Стан. Само название уже как будто раскрывало нам объятия и согревало.
Мы переступили порог Сёминой квартиры, и Миша в самом деле почувствовал себя как дома. Он долго плескался в ванной и что-то стирал, потом совершил набег на холодильник, извлёк из него продукты и взялся готовить жульен, радостно насвистывая. Я осматривалась. Квартира была холостяцкая и однокомнатная. У стены стоит гитара, комнату перегораживает книжный стеллаж, где всего понемногу: чуть-чуть поэзии, чуть-чуть зарубежной литературы, немного словарей… Простенок в коридоре расписан неизвестным умельцем: какой-то чёртик или восточный джинн вылетает из бутылки. Верх джинна заштрихован и раскрашен, а низ брошен, как будто автор, пока рисовал, засомневался, да и оставил свою затею.
Кухонный стол Сёма заменил узкой барной стойкой.
Тем временем Миша приготовил ужин, набросал на пол кухни подушек, включил в видике кассету со «Старшим сыном» и приготовился наслаждаться жизнью. Я присоединилась.
На середине второй серии пришёл хозяин, и мы переместились за барную стойку. Сёма извлёк из сумки бутылку рома и сигары и включил фоном «Buena Vista Social Club». Началась кубинская вечеринка, которой Миша и Сёма обычно отмечали свои встречи. Я немного робела – всё-таки Сёму видела второй раз в жизни и оказалась у него на кухне без приглашения. Так что я пока помалкивала и прислушивалась к разговору.
– Не понимаю я вас, – разглагольствовал Миша, – хочешь петь – пой, хочешь рисовать – рисуй. Чего вам всем ещё надо?
– Тут всё не так просто, Михаил Юрьевич… – приговаривал Сёма тихо и вкрадчиво, склонив голову набок и делая мягкой ладонью успокаивающие жесты. – Не гони лошадей…
– Хочешь работать – работай, не хочешь – не работай. Всё просто, – обрубал Миша. – Вот я как? Хочу – пою, хочу – стихи пишу. И что-то не понадобились мне никакие учителя.
Ром ударил мне в голову, и я вступила в беседу:
– Ну, для стихов, может быть, и не нужны учителя. А вот рисунок? Разве ты без практики чему-нибудь научишься? Это же тонны бумаги нужно перевести, прежде чем выучишь анатомию! Тысячи набросков!
– А кто тебе мешает делать наброски? – осадил меня Миша. – Делай ради бога! Только зачем тебе эти пидоры-преподаватели? Вот этого я всё никак не пойму.
– У них опыта больше.
– О-опыта? – возмутился Миша. – Опыта бухать, хочешь сказать? Пил я с ними со всеми, искусством там и не пахнет, я тебя уверяю.
– Тихо, тихо, товарищи, – примиряюще говорил Сёма. – Не ссорьтесь.
Потом Миша стал перемывать кости художникам, с которыми был знаком и Сёма. Все они, с Мишиных слов, оказывались либо бездарями, либо даровитыми, но продавшими свой талант. Все были достойны сожаления.
Тут, пожалуй, следует сказать несколько слов о самом Мише.
Миша самоучка. Некогда он увлекался театром и даже открыл собственный театрик в Москве. Однако вскоре разочаровался в идее коллективного творчества и пришёл к выводу, что искусство – дело одинокое. Бросил театр, переехал в Питер и сконцентрировался на поэзии и музыке. Стихи Миша писал всю жизнь. Складной столик в его квартире весь был занят стопками тетрадей и пачками бумаги, исписанной его крупным неразборчивым почерком. Некоторые стихи Миша превращал в песни, аккомпанируя себе на гитаре. Что это за направление – сказать было сложно. На слово «бард» Миша обижался, а более подходящего никто и не искал.
Не думаю, что Миша знал какие-то аккорды вроде Dm, Am или C. Музыкальной грамотой он не владел, аккорды сочинял сам – импровизировал. В чём в чём, а в самобытности ему было не отказать.
Творчество находило выход в небольшом кругу друзей и случайных знакомых. Люди собирались на огонёк, выпивали, слушали с интересом, выражали восторги. Потом сыпались вопросы: «А где это можно послушать?», «А ты есть в интернете?» Высказывались предложения: один советовал знакомого издателя, другой обещал устроить передачу на радио, третий настаивал на создании сайта. Потом люди расходились – и сразу же вспоминали о собственных делах, а про Мишины забывали. Миша особо уже и не верил таким обещаниям. Однако и сам предпринимать что-нибудь на эту тему категорически отказывался.
Если кто-то из друзей заводил разговор о самопиаре, Миша нервничал. «Я поэт, моё дело – писать! А для рекламы нужен менеджер, вы в курсе вообще?» И так творчество всё никак не могло перетечь на сцену и в радиоэфир. Менеджер не находился. Но в ту пору некоторые надежды ещё оставались: в конце концов, Миша ещё не был стар – всего тридцать семь лет. Слава должна была рано или поздно прийти.
Стихи Миша называл своей работой. А идею заработков ради денег отринул давно и принципиально.
У Миши не было денег.
А у Сёмы они были.
В раю Тёплого Стана мы провели несколько дней. Хозяин приходил и уходил, а мы постигали Москву через Сёмин холодильник и коллекцию дисков и кассет с музыкой и кино. Пока я наконец не начала тревожиться об учёбе: всё-таки я училась на втором курсе Мухи и мне надо было посещать занятия хотя бы время от времени.
К концу учебного года меня отчислили за непосещение, и мы с Мишей поженились. А ещё через полгода Сёма бросил бар, запер московскую квартиру и переехал в Петербург. Поиски себя вошли в острую фазу.
Сёма явился к нам в кепке, с небольшой сумкой на плече, полными пакетами еды и таинственным прямоугольным футляром. После радостных приветствий и внезапной пирушки наш новый постоялец раскрыл футляр, и мы увидели некий духовой инструмент.
– Что это? – удивилась я.
– Труба, – с нежностью сказал Сёма и бережно извлёк её из бархатного ложа.
– Ты чё, Сёма, – засмеялся Миша, – трубачом, что ли, стать решил?
– Упражняюсь помаленьку… – уклончиво ответил Сёма.
– А, упражняешься… Ну если тебе надо упражняться, можешь прямо тут упражняться… Творчество – дело такое… – миролюбиво проговорил Миша.
И так мы стали жить втроём на маленьком пятачке Мишиного жилища.
Я ходила на работу в книжный магазин. Миша и Сёма оставались дома. Сёма покупал продукты на всех троих и обеспечивал Мишу сигаретами и напитками. Иногда они доходили до «Ленты», и тогда Миша под шумок приобретал какие-то хозяйственные мелочи или приятные пустячки для меня, вроде зелёных резиновых тапочек.
Сёма будто заступил на должность нашего доброго ангела. В своей заботе он пошёл довольно далеко: иногда приглашал нас на прогулку и угощал в кафе. К Мишиному дню рождения шёл на рынок за фруктами и заглядывал в табачный магазин за сигарами. Апогеем щедрости стала экскурсия в Курган для Миши (я не поехала из-за работы). А потом, уже в Питере, поход втроём в БКЗ «Октябрьский» на выступление «Buena Vista». За Сёмин счёт, разумеется. О таких радостях жизни я уже давно не вспоминала: моей зарплаты продавца хватало только на продукты, и под конец месяца это были в основном макароны.
При виде Сёмы у меня уже начиналось что-то вроде слюноотделения.
Думаю, съёмная квартира обошлась бы Сёме гораздо дешевле, при этом она включала бы гораздо больше удобств. Однако Сёма выбрал гостевание у Миши и как будто ждал от этой практики каких-то плодов. Миша был настоящим свободным художником, и Сёма, видимо, хотел постичь это дело изнутри. Через коливинг и коворкинг, как сказали бы сейчас. Или, может быть, как при каком-нибудь индийском гуру, к которому едут, отринув комфорт, оставив семью и работу.
Между тем Сёма и Миша в основном были заняты распитием напитков, а до сочинений и упражнений дело не доходило. Сёму иногда просили Мишины гости, Светка Бабурина или Инга-соседка: «Ну-ка, сыграй что-нибудь» – и Сёма извлекал из трубы наугад какие-то звуки. Одна вечеринка перетекала в другую…
Сёма пытался совмещать приятное с полезным и периодически интервьюировал Мишу:
– Ну а вот как ты сочиняешь музыку? Ты себе представляешь в голове какой-то образ, или…
– Что ты пристал ко мне? – одёргивал его Миша. – Я тебе кто, учитель, что ли, какой-то? Тем более что про трубу я вообще ничего не знаю. Про гитару ещё что-то могу рассказать.
Но про гитару Сёма и сам мог рассказать. Он-то знал аккорды и даже пел иногда песни на английском языке. У себя в Москве. В Питере Миша к своей гитаре никого не подпускал.
Когда Сёма скрывался за пластиковой шторкой, Миша мне жаловался вполголоса:
– Честно говоря, я уже устал от этого всего… Сёма, конечно, настоящий друг, я всё понимаю… Но мне вообще-то и писать иногда надо… – Как любому пишущему, для творчества Мише требовалось одиночество.
А если за штору уходил Миша, Сёма смотрел на меня с сочувствием и вкрадчиво говорил:
– Ох и много пьёт Михаил Юрьевич… Ой, не дело это, не дело… Он вообще перерывы когда-нибудь делает?
И они опять продолжали. Сёма менялся на глазах: он полнел и приобретал более внушительные формы.
– Так-то Сёма вообще не худенький, – комментировал Миша. – Это он когда барменом работал, на велике гонял…
Присматриваясь к Сёме, я заметила, что некоторые татуировки на его руках пропали и на их месте появились шрамы, как от ожога. Поиск себя обходился Сёме дорого во всех смыслах.
Потом перерыв всё-таки наступил, Сёма и Миша пережили похмелье, сходили в баню, и… Сёма наконец взялся за трубу как следует. Идя по Мишиным стопам, он решил обойтись без репетитора и овладеть трубой сам, на ощупь.
Обычно я приходила уже к окончанию этих тренировок и заставала красного от усилий Сёму и Мишу, молчаливого и тоскующего. Миша то протирал пепельницу, то переставлял чайник с места на место. А при случае опять принимался мне нашёптывать:
– Может, ты ему намекнёшь как-нибудь?
Нет, я совсем не хотела, чтобы Сёма уезжал.
Но в один прекрасный день он ушёл в гости и несколько дней не возвращался.
Вернулся он без трубы, но с новыми идеями.
– Я вот думаю, Татьяна Васильевна, – обратился он на этот раз ко мне, – а если хочешь стать художником, то… с чего начать?
– Ты чё, Сёма, – рассмеялся Миша, – художником решил стать? А как же труба?
А мне было не до смеху. Сёмин вопрос смутил меня. И вовсе не потому, что я не знала, с чего начать. А потому что… Ну… В общем, чего стоят советы студентки-недоучки? Разве я создала какие-то шедевры? Прославила своё имя удивительными иллюстрациями?
Я представила, как мы с Сёмой начнём разговаривать об искусстве, а Миша будет перебивать и говорить: «Хочешь рисовать – просто бери и рисуй!»
– Ну вот какое масло стоит купить? – помог мне Сёма. – И что к нему ещё надо? Этюдник или там кисти?
– Ой, Сёма, нет! Вот с масла точно не советую тебе начинать. Просто выкинешь деньги! Начни с бумаги и карандаша, с набросков. С простых натюрмортов, с гуаши или там акварели… Масло – это уже для продвинутых… Кроме того, для масла нужна мастерская. В квартире ты не сможешь из-за растворителя…
Я осмелела и через несколько минут уже доставала пакеты и пеналы со своими материалами. Пакеты порядком запылились: после свадьбы я к ним не притрагивалась. А теперь я показывала Сёме, что такое пастель, уголь, соус, поясняла, чем твёрдый карандаш отличается от мягкого.
Руки зачесались взять и порисовать. Может быть, порисую как-нибудь. Когда Миша будет спать.
– Смешные вы люди, – резюмировал Миша нашу беседу.
Сёма стал уходить всё чаще и появляться всё реже. Такая крайность Мишу тоже не устраивала.
– Познакомь нас хоть с ней, к кому ты всё ходишь? – поддразнивал он Сёму.
И как-то раз Сёма привёл свою подругу.
Марина, оказывается, была его землячкой, и знали они друг друга чуть ли не со школы. Очень небольшого роста, миниатюрная, выглядела она, как ни странно, солидно. Постарше меня и постарше Сёмы. Одета строго, по-взрослому. Правильная речь и уверенный взгляд. Марина уже давно получила образование и работала по специальности – юристом. Всё в ней говорило о том, что уж она-то точно знает, чего хочет от этой жизни.
Общая беседа не клеилась. Марина выглядела в нашем интерьере инородным элементом, сидела на стуле как-то осторожно, словно боясь сделать лишнее движение и то ли испачкаться, то ли угодить в какую-то яму. Может быть, и не зря: пол у Миши был такой ветхий, что я иногда представляла, как он рушится и мы всей компанией летим куда-то в подвал.
Мне понравилось, как она держалась с Мишей. Девушкам он обычно говорил какие-нибудь дерзости и делал нескромные комплименты. Марина как-то так себя сразу поставила, что было видно: с ней этот номер не пройдёт. Я так не умела и тихонько завидовала.
После ухода гостей Миша выглядел раздосадованным.
– Тоже мне, нашёл какую-то карлицу! – ворчал он. – И главное, что он там себе думает, что она его любит? Понятно же, что её интересуют исключительно его деньги.
Миша пытался вести с Мариной борьбу.
– Найди себе нормальную девчонку! – советовал он Сёме. – Вот Леля, Танькина подруга, чем тебе, например, не нравится?
Леля Сёме нравилась.
И Миша принялся продвигать Лелину кандидатуру.
С Лелей мы работали в книжном магазине. Она была красива яркой красотой, и рядом с ней Марина, пожалуй, проигрывала. Но Марина куда крепче стояла на ногах – она была независима и хорошо зарабатывала. Леля же содержала на зарплату продавца себя и свою дочку, а жила в комнате коммуналки с папой-алкоголиком. Леля была одинока, а Миша очень любил принимать участие в чьих-то судьбах.
С Сёмой Леля держалась ровно и приветливо.
Сёма поглядывал на Лелю с явным интересом и даже как бы снизу вверх.
Что думала обо всём об этом Марина, оставалось загадкой. Мне казалось, она придерживается той же тактики, что и Сёмин папа: не тащит силой, но выжидает, когда жертва сама угодит в искусно расставленные сети. Тем временем Сёма вовсе не спешил делать Марине серьёзные предложения: куда острее для него стоял вопрос самоопределения, а любой вопрос самоопределения предполагает, конечно, неограниченную свободу.
Как раз в ту пору Леля решила съехать от непутёвого папы и снять жилье. Она нашла однокомнатную квартиру на «Звёздной», но плата за целую квартиру была непосильна для неё одной, и Леля искала себе компаньонку.
Узнав об этом, Миша мгновенно сложил в голове прекрасный план. Что если Леля заведёт себе не компаньонку, а компаньона? Чем Сёма не товарищ? А там, глядишь, они понравятся друг другу и однокомнатная квартира сделает своё дело. Таким образом Миша убивал нескольких зайцев: он устраивал судьбы сразу двух горячо любимых друзей, при этом Сёма съезжал от нас с концами, но навсегда оставался «в семье», в пределах досягаемости.
Как ни странно, и Сёма, и Леля согласились на затею с совместной арендой. Сёма – вероятно, в романтических устремлениях. Леля – от безысходности: подходящую подружку она не нашла, а квартира не могла простаивать и дожидаться.
Сёма собрал вещи, попрощался и уехал на «Звёздную» в самостоятельную жизнь. Мы с нетерпением ждали новостей. И новости появились в тот же вечер. Растерянный Сёма вновь появился у нас на пороге.
– Не понимаю, что я сделал не так… – развёл он руками. Сёма хмурился, и на лице его отражалась какая-то трудная мысль.
Миша немедленно принялся за сугубо мужские советы, и вечер окончился очередной кубинской вечеринкой с разговорами о том, как сложно понять этих женщин, если они сами не знают, чего хотят.
На следующий день мне позвонила Леля.
– Что случилось? – воскликнула я. – Вы почему поругались в первый же вечер?
– Таня, ты не представляешь… Он просто тряпка! Как можно таким быть!
Я обиделась за Сёму.
– Ну вот уж сразу и тряпка! Сёма хороший парень! Добрый, интеллигентный, заботливый… Щедрый, в конце концов…
Мне-то что до этого, что он щедрый! – воскликнула Леля. – Я не могу, когда на меня так смотрят! Смотрит, как собачка! Мне нужно, чтобы мужик был как мужик!
Я ещё немного поворчала, и мы оставили эту тему. Правда, время от времени Леля напоминала мне об этом случае: Сёма так быстро ретировался, что даже не собрал всех своих вещей, и Леля ещё долго ждала, когда он их наконец вывезет.
Мишин план провалился.
С того дня между Мишей и Сёмой наметился раскол. Всё реже Сёма заглядывал к нам, всё чаще оставался у Марины. Всё меньше говорил об искусстве.
– Что же ты, Сёма, трубу забросил? – язвил Миша. – А как твои художества? Принеси хоть показать, что ли…
Сёма мялся, подбирал расплывчатые формулировки. Если речь заходила о Марине, напрягался.
– Пропал парень! – говорил Миша. – Эта Марина его съест, вот увидишь.
Но больше мы ничего не увидели.
Сёма просто совершенно исчез с горизонта. Надолго. Так надолго, что мы с Мишей успели развестись, я поступила в институт печати, стала Лелиной компаньонкой и уже несколько лет работала редактором в издательстве.
Как-то раз я встретила Сёму на книжной выставке в Москве. На его могучих плечах повисли две сумки невероятных размеров.
Я с радостью обняла Сёму.
– Что купил? Хвастайся! – сказала я и с любопытством заглянула в сумки.
Доверху они были набиты литературой о бизнесе, коучинге, саморазвитии, управлении и пиаре.
– Вот, – пояснил Сёма, – собираю понемногу библиотеку. Работать надо! Арбайтен! Арбайтен!
– А кем ты работаешь, Сёма? – осторожно спросила я.
– С отцом работаю, – твёрдо ответил он.
Из толпы появилась Марина, по-свойски опустила к Сёме в сумки ещё несколько книг. Мы вежливо улыбнулись друг другу.
Сёма приобнял подругу, взял её ладонь в свою и приблизил руки к моему лицу.
– А мы же, Татьяна Васильевна, поженились!
Он демонстрировал кольца.
– Ух ты! – воскликнула я. – Как здорово, поздравляю! Серебряные?
– Платиновые, – тихо и гордо произнёс Сёма.
Я часто вспоминала о Сёме. Может быть, из-за резиновых тапочек: они служили мне долгие годы, я смотрела на них каждый день и думала: «Как там Сёма? Нашёл ли себя? Доволен ли жизнью?» – и пыталась узнать о его делах от общих знакомых. Но Миша уже не располагал никакими сведениями. И только Светка Бабурина поддерживала какую-то связь, поскольку обосновалась в Москве.
– Ну как там Сёма? – спросила я её однажды. – Совсем позабыл про искусство? Марина его, небось, крепко взяла в оборот? Он ведь так не хотел работать у папы!
Однако Светка не поддержала моего ироничного тона.
– Вот ты зря, Танечкин, так говоришь. Однажды мы сидели с ними обоими в кафе. И вот Сёма куда-то вышел, а Марина мне сказала, что это то самое кафе, в которое они впервые сходили на свидание. И ты знаешь, вот когда она это говорила, у неё слёзы стояли в глазах. Слёзы! – Светка сделала большие глаза. – Я тебе клянусь!
И я прикусила язык.
Прошло ещё несколько лет, и совершенно неожиданно я получила письмо от Сёмы по электронной почте. Я проводила отпуск в своей квартире у «Ленфильма», делала ремонт и иллюстрировала книгу. А Сёму судьба забросила в командировку в Томск, и он спрашивал, какие места в городе можно посетить. Из почты мы с Сёмой перебрались в мессенджер и долго расспрашивали друг друга о делах. В какой-то момент он перешёл на немецкий, и тут я поняла, что Сёма, скорее всего, выпивает в баре или в гостинице после трудового дня, Томск напомнил ему о нас с Мишей, и он расчувствовался. Я была приятно взволнована, хвасталась ипотекой и своими свадебными фотографиями. Сёма прислал фото дочки с книжкой в руках и делился впечатлениями от командировок. Путём прямых вопросов мы установили, что оба довольны жизнью и совершенно счастливы в браке: я – во втором, а Сёма в первом и единственном.
Я всё ждала, когда же Сёма скажет: «А как там Михаил Юрьевич?» И я напишу на это: «Представляешь? Всё так же! Всё так же пьёт! Ты не поверишь, в квартире совершенно ничего не изменилось! Как в музее!» А Сёма спросит: «Ну он хоть пишет что-то? Поёт?» «Ещё как пишет! – воскликну я. – Ничего ему не делается, откуда только силы берутся! Передать ему от тебя привет?» «Конечно!» – скажет Сёма и спросит…
Но Сёма не спросил.