Позабывает он в минуты гнева, Что значит слово «смерть».

Утром я подставил лицо ласкам восходящего солнца и глубоко вдохнул холодный воздух, сбрасывая с себя фантомы горячечной ночи. В такую рань поднимались только молодые цыганки. Некоторые из них уже сидели на улице, растапливали дровяные самовары. Откинув ситцевый полог, закрывавший вход в кибитку Катри, я вышел и направился в сторону дома. По дороге мне повстречался Пашко.

– Вчера твой отец приходил к нашему шатру, – сказал он, – искал тебя.

– Вы меня не выдали?

– Нет.

– Спасибо, – поблагодарил я, положив руку ему на плечо и крепко сжав пальцы. – Пусть он и платит вам, но хочется верить, что близость крови цыганам всё ещё важнее выгоды.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросил друг.

– Нет. Просто не хочу его видеть.

– А что так?

Мои губы тронула усмешка.

– Я сейчас с собой-то не в ладах, куда уж тут спорить со стариком.

– Так всё же случилось. Ребята говорили…

– Я тебе потом всё расскажу, – попытался отмахнуться я и остановил его взглядом, дав понять, что хочу идти один.

– Поможешь нам с представлением? – крикнул Пашко мне вслед.

Я повернулся к нему и, продолжив идти задом наперёд, ответил, с улыбкой разведя руки:

– Прости, не могу.

И побежал к дому так, чтобы подойти со стороны торца, но, услышав голоса и фырканье лошадей, остановился, осторожно выглянув из-за угла. У парадного входа стоял экипаж. Мне удалось увидеть только кремовый подол платья, придерживаемый белой рукой, когда Мари забралась внутрь. Антал, очень непривычно выглядевший во фраке, по-видимому, исполнил давнее обещание о совместной прогулке, но прежде, чем подняться, вдруг повернул голову в сторону полей. Я тут же спрятался за стеной. До меня донёсся капризный женский голос, нетерпеливо вопрошавший:

– Ну что? Что ты там увидел?

И спокойный ответ:

– Показалось.

– Ищешь Кая? Сам ведь сказал, что он придёт, когда захочет.

Дальнейший разговор утонул в цокоте копыт. Пока я поднимался по лестнице, в голове звучал другой диалог.

– Сколько ему? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Четырнадцать.

Я случайно услышал эти слова около недели назад, когда поздно вечером проходил мимо двери, к которой направлялся сейчас.

– Если бы ты позволил мне воспитывать его, из мальчишки было бы куда больше толку. Но ты слеп в своём потакании.

– Он вернётся, – ответ отца звучал одновременно с уверенностью и обречённой усталостью. – Он всегда возвращается.

Проделав нехитрую манипуляцию с замком, я вошёл в комнату Мари, где всё пропахло фиалками и лавандой. Обстановка плохо сочеталась с прочим убранством дома. Мебель поразила меня обилием нелепых завитков. Рядом с большим окном, из которого будуар заливал чистый, белый свет, стояла огромная кровать с балдахином. За бледно-фиолетовой ширмой располагался массивный платяной шкаф розового дерева, из открытых дверец которого выплёскивались бесчисленные наряды, чулки, бельё и кружева. Над всем этим великолепием возвышалась хрустальная люстра. К одной из стен, обитых синим сукном, был приставлен туалетный столик, изготовленный из жемчужного птичьего глаза. Над ним висело круглое зеркало в огромной серебрёной раме в форме переплетённых ветвей и декоративных листьев.

Недолго думая, я направился к этому средоточию женского тщеславия, небрежно отставив в сторону стул, на резную спинку которого был наброшен лёгкий розовый пеньюар с оборками. Матово-белая поверхность была заставлена причудливыми флакончиками духов, баночками с пудрой и румянами, пуховками, кисточками и прочей ерундой. Кораллы, нити жемчуга, бриллианты – всего этого я ни разу не видел на ней, а между тем дорогие побрякушки вываливались из перламутровых ларцов. Был бы старше, непременно озадачился бы тем, сколько денег из годового дохода Антал тратил на подарки для двух любовниц, одна из которых – для души, вторая – для статуса, но тогда мои мысли занимал очень конкретный предмет, который лежал на фарфоровой тарелочке рядом с расчёской. Вот он – гребень. Взяв его в руки, я полюбовался голубовато-пурпурными переливами, затем, обернув дорогую вещицу платком, сунул в карман и вышел.

Я сидел недалеко от дороги и забавлялся, бросая отцовский нож так, чтоб он вонзился в землю, когда подбежал Пашко и, задыхаясь от радости, сказал:

– Сегодня гуляем. Будешь плясать с Чаёри? Помнишь, как в детстве?

Он ловко закинул руку за голову и запел:

– Ай, маменька…

– Ту кинэ мангэ шалёночку, – кончил я за него, усмехаясь. Потом рывком вытащил нож из земли и вложил его в голенище сапога, фыркнув:

– Конечно, я не буду танцевать с Чаёри. Я буду танцевать с Ноной.

Мой приятель сдвинул брови.

– А ты не маловат для Нонки?

– В самый раз, – ответил я, поднимаясь. – Она любовница отца, но он стал слишком грузен, чтобы плясать. И вообще, я собираюсь ехать в Прагу.

– С Камиёй?

– Да. Они снова будут просить милостыню у Тынского храма.

Пашко подошёл ко мне и, опустив руку на плечо, сказал так проникновенно, как только он умел:

– Кай, не ходи туда…

Впервые за много лет кто-то из табора назвал меня по имени, но всё же я упрямо мотнул головой.

– Он убьёт тебя, Кай! Камия не успокоится, пока не сломит твою душу!

Тогда я посмотрел на него и отступил на шаг.

– Зачем мне душа, если я не могу лишиться её?

Рука Пашко повисла в воздухе, пока он не убрал её, отведя взгляд в сторону.

– Это ведь не из-за той женщины, что милостыню тебе подала?

– Я не хочу о ней говорить.

– Но…

– Пашко, – строго прервал я его, потом глянул на дорогу, где ребята уже собирали телегу, и продолжил мягче: – Оставь. Она слишком красива, чтобы зваться женщиной… Ей больше пошло бы быть невестой.

– Чаёри идёт, – помолчав, сказал мой друг. – Прошу, будь с ней ласков. Она так неспокойна из-за чего-то, моя крохотка…

Не прошло и полминуты, как девочка с разбегу налетела на меня, повисла на шее и зарыдала так горько, словно случилось большое горе.

– Ну что же ты, Чаёри? – недоумевая, спросил я, гладя её по волосам, и мягко укорил с улыбкой: – Рубаху мне совсем промочишь.

– Ничего не говори, – всхлипывала она. – Ничего. Прижми меня вот так к сердцу. Хорошо…

Я взял её голову руками, отнял от своей груди, взглянул в заплаканные зелёные глаза и поцеловал в лоб, прошептав:

– Молись за меня.

Затем медленно отошёл на два шага, не теряя своих единственных друзей из виду, и побежал к бричке, которая уже была готова. Камия, прежде чем запрыгнуть в телегу, миловал искроглазую Чергай, которая всё отворачивалась от его поцелуев и прятала лицо за чёрными кудрями, щебеча: «Не смотри на меня так, Камия, не смотри. Я стыжусь». Наконец он присоединился к нам, и с трепетом в сердце я поехал. Долго ещё было видно, как у дороги стоял хмурый Пашко, а его сестра махала мне вслед, улыбаясь и плача. Хорошо, что всё так сложилось, что она заранее простилась со мною… Всё хорошо.

Мне было до боли досадно, что я не смог поехать вчера, когда празднование ещё не закончилось: тогда вернее можно было увидеть черноокую красавицу. Катри говорила, будто весь прошедший день я бредил. Что ж, начиналось преддверие Рождества, когда набожные люди с особым усердием посещали церковь и подавали милостыню. Потому я всё же взял перламутровый гребень как дар, как подношение. При худшем раскладе буду уверен, что не упустил случая, быть может дарованного мне судьбой, в лучшем – увижу её, получу снисхождение в виде благодарности и, может быть, поцелуй.

На опустевшей Староместской площади остались лишь отголоски прошедшего праздника в виде неразобранных декораций, деревянных помостов, да ещё на брусчатке то там, то здесь были рассыпаны орехи и изюм – следы детских игр. Как и в прошлый раз, мы направились к Тынскому костёлу мимо Марианской колонны. Её подножие украшали пластичные статуи четырёх ангелов, вступивших в вечную схватку с демонами преисподней. Меж фигурами устремлялась в небо красная с белыми и синими прожилками стела, на самую вершину которой была водружена сияющая золотом Вечная Дева. Около полудня в тени Марианского столба отдыхали горожане, судачили торговки, ожидали работы носильщики и извозчики, но тем ранним утром на ступенях у балюстрады почти никого не было.

Трудно было представить, что ровно через сорок лет эта высота будет повергнута, разлетится на осколки от удара оземь, а грохот падения заглушит беснующаяся толпа, кричащая: «Слава!» Если бы мне сказали об этом тогда, я бы спросил: «Почему? Зачем? Разве статуи должны нести ответственность за деяния людей, католической церкви или Австрийской империи? Они никого не убивают и не возводят на трон, ничего не желают, помимо того, чтобы быть прекрасными… Или всё ради народа? Пусть же погибнет такой народ!» Впрочем, в тот момент всё это не имело значения. То очарование, которое я испытал накануне и был готов испытать вновь, наполнило меня желанием избавиться от всего гнетущего. Я остановил Камию за плечо и сказал:

– Перед этими готическими соборами все грешники. Ты говорил, что, когда мы были детьми, любил меня как брата. Ради того, что когда-то я был важен для тебя, давай забудем вражду.

Затем сложил руки крест-накрест в одном из жестов братания. Взявшись за протянутые ладони Камия, казалось, принял предложение, в действительности же только притянул меня ближе, чтобы прошипеть в лицо:

– О, Каин, ты всё ещё важен для меня, даже больше, чем прежде. Твоё падение – единственное, о чём я молюсь.

Я резко отшатнулся от него. Мальчишки живой стеной отгородили нас от площади, дабы никто не мог вмешаться. Как загнанного зверя, меня теснили к Марианской колонне, пока Камия подходил всё ближе. Его трясло от удовольствия при виде меня, припёртого к стене.

– Каин красивый, Каин гордый. – Он клацнул зубами по-волчьи. – Я ведь предупреждал тебя не становиться у меня на пути, и вот мы здесь, а ты говоришь о дружбе, примирении… Зачем? Или тебе так хочется быть святым?

– Я никогда не буду святым, – огрызнулся я затравленно.

Камия улыбнулся, сощурив глаза.

– Правильно. Правильно, чёрт возьми. Позволь же помочь тебе с этим. Заключим сделку, а?

– Какую ещё сделку?

– Скажем, я сломаю тебе шею или отдам венец в знак первенства. Ну что?

– Не хочу.

Враг посмотрел на меня пронзительно и шумно выдохнул. Было видно, что он едва сдерживался.

– Захочешь.

– К чёрту, – плюнул я. – Ты так же бесполезен, как нож из свинца.

Затем попытался уйти, но в спину мне камнем прилетело:

– Смотри за собой!

Словно по приказу, двое дюжих парней схватили меня и повернули лицом к Камие: он подошёл, довольно скалясь.

– Самому слабо меня поймать? – язвительно спросил я у него, пытаясь вырвать руки из жёсткой хватки.

– А шестёрки на что? – беспечно отозвался повелитель своры падальщиков.

Сунув ладонь мне в карман, он вынул гребень, поднял его, чтобы всем было видно, и, небрежно покрутив в пальцах, заметил:

– Красивая штучка. На что она тебе?

– Сам, небось, прихорашивается, – крикнул кто-то.

Под взрыв хохота я вновь дёрнулся в отчаянной попытке вернуть свободу.

– Да он просто хотел подарить его той даме, которая облагодетельствовала его днём ранее, – насмешливо протянул Камия.

Затем повернулся ко мне и, хлёстко ударив по щеке тыльной стороной ладони, воскликнул:

– Не по возрасту тебе ещё мечтать о женщине!

Всё во мне загорелось от этой пощёчины. Сердце словно пропустило удар, в груди стало глухо, пусто. В ушах сильно звенело – я словно со стороны услышал, как кричу не своим голосом:

– Как знал ты? Как знать ты мог?!

От неожиданности мальчишки ослабили хватку, и я стрелой бросился к застывшему Камие. Мы покатились по земле в объятиях более крепких, чем приветствие двух друзей. Камия был старше и выше, это играло ему на руку. Он придавил меня к земле и стал душить. Как рыба, выброшенная на берег, я беспомощно глотал ртом воздух. Липкий ужас обволок нитеобразными пальцами сердце. Я силился вдохнуть, но не мог. Одной рукой вцепился ему в запястья, царапая ногтями кожу, а другой пытался дотянуться до ноги, неудобно согнувшейся в колене так, что лодыжка оказалась зажатой подо мной, а я под чужим весом. Даже сквозь нехватку воздуха и подступающую панику я ощущал боль от растяжения мышц, хотя уже не слышал ничего, кроме голоса крови, набатом стучавшей в ушах. Ещё бы немного… Но мне удалось продраться к деревянной рукоятке: вынув нож, я резко полоснул им, не разбирая, куда придётся удар.

Первый вдох сломал мне рёбра. Воздух с болью вбивался в лёгкие, но всё же я радовался тому, что вместо искажённого звериной злобой лица Камии надо мной нависали теперь бескрайние небеса. С какой радостью я захлебнулся бы ими теперь… Собиралась толпа. Где-то рядом стонал от боли Камия, хватаясь разодранной в кровь рукой за рану на плече. Сослужил мне службу отцовский нож! Кажется, я разрезал ему жилу. Но всё это осознавалось очень смутно, словно из другого сна, другой жизни…

– Где мальчик? – спросил кто-то то ли близко, то ли неизмеримо далеко.

– Вот лежит, – ответил другой. – Смотрит в небо…

Всё плыло перед глазами. На миг мне почудилось, что небеса падают: слабая улыбка тронула мои губы при этой мысли. Последним, что я почувствовал, были чьи-то руки, поднимавшие меня.