Не помню дня суровей и прекрасней…

Настал День святого Мартина – престольный праздник, который чешские дети ждут весь год. Я тоже ждал его, но для меня он начался совсем не по-праздничному. Антал, никогда не проявлявший склонности к сентиментальным традициям, озаботился так называемым сплочением семьи. Происходило это «сплочение» более чем по-бюргерски – с помощью совместных трапез. В то утро, как и ранее, мы трапезничали в полной тишине. Говорить было не о чем. Нас ничего не связывало.

Давно разделавшись с кнедликами, я недовольно тыкал вилкой в холодный ростбиф и искоса поглядывал на отца с Мари, поджидая момент, чтобы улизнуть. Антал, любивший плотные завтраки, варварски уничтожал утку с квашеной капустой. Залив съеденное изрядным количеством шампанского, он медленно откинулся на спинку стула и, расстегнув нижние пуговицы жилета, проговорил:

– Надо приказать подать мартинского гуся с тем же соусом.

– Ещё немного трат на еду, милый, и мы разоримся, – ответила Мари, отпив из фарфоровой чашечки.

Я недоумённо вперился в её овальное личико с капризными губками, маленьким, как у ребёнка, носиком и голубыми глазами, расположившимися блюдцами под дугой чёрных бровей. Без белил и румян, в закрытом пеньюаре ягодного цвета с пышными оборками, она выглядела не так уж нелепо. По-своему даже красиво. Моё внимание привлёк ажурный перламутровый гребень, которым были заколоты её тёмные волосы, по-домашнему убранные назад. Сказанное ею отчего-то развеселило Антала.

– Продам сына – куплю ещё, – сказал он и тут же разразился басистым смехом.

Эти слова заставили меня резко встать, сильно скрипнув стулом.

– Довольно и того, что вы купили меня, – выпалил я и тут же вышел из-за стола.

С кухни доносился запах печёного мяса, а по коридору шёл дюжий парень из прислуги, нёсший на плече бочонок с молодым вином из осеннего урожая. Я промчался мимо, распахнул дверь и, сбегая с крыльца по лестнице, позвал:

– Агнешка! Агнешка!

Белокурая курносая Агнешка, носившая невзрачное серое платье с накрахмаленным передником, жила при нашем доме с тех пор, как Ан-тал нанял в качестве моей кормилицы её мать, недавно разродившуюся очередным отпрыском. Спустя год женщина вернулась в деревню к мужу, оставив вместо себя старшую дочь, которая благодаря наличию множества младших братьев и сестёр умела ухаживать за детьми. Девочка лет на пять старше меня, чтобы хоть как-то развлечь маленького ребёнка, повторяла одну и ту же историю о том, как мать, когда та плохо себя вела, поздней ночью подводила её к окну, говоря: «Упади на колени, дитя, и слушай голоса ангелов». Когда пропала надобность в няньке, Агнешка стала, по сути, моей личной служанкой: прибирала комнату, расчёсывала волосы, штопала одежду.

Я уже подворачивал бархатные штаны с красной расшивкой, чтоб они были чуть ниже колен, ожидая, когда девка закончит рубаху. Между тем товарищи звали меня. Чаёри вплетала ленты в гривы лошадей, которые должны были повезти телегу. Она была в лёгком платье, которое сама расшила серебристыми блёстками для выступлений.

– Что ты там возишься… – нетерпеливо погонял я девушку.

Агнешка взвизгнула, прижав к губам уколотый палец, и едва ли не крикнула:

– Полно вам, барин!

– Каин! Ну где ты там? Без тебя уедем!

– Иду! – отозвался я и выхватил из рук Агнешки её работу.

Повозка уже тронулась, а вслед мне доносилось:

– Пуговицы, господин! Ведь я не дошила!

– Так сойдёт! – ответил я, на бегу набрасывая рубаху с вышивкой из красного, синего, зелёного и фиолетового шёлка.

Чаёри обернулась, крикнув:

– Стой, Пашко! Стой!

Мгновение, и пёстрые ленты вырвались из её пальцев, полетели, чтоб повиснуть на моих разведённых руках. Где вы, переливы юности, когда я любил, сам не зная кого, бежал грудью навстречу ветру? Я мало жил, но рано состарился и уже никогда не был счастлив. В этом моё преступление?

Товарищи помогли мне забраться в короб телеги, где сидели на сене, и мы продолжили путь в город на Влтаве. Чаёри тут же подползла, шелестя блестящими юбками, и попросила вплести монетки в косы. Мальчишки тихо посмеивались в кулаки. Нашей импровизированной колесницей правил Пашко, сидевший на козлах в новой шляпе и чёрной жилетке, надетой поверх белой рубашки.

Цокот копыт сливался с дудкой пастуха, гнавшего стадо с пастбищ. Навстречу ему выбежали простоволосые девочки, ликуя и танцуя. Что за славные люди, радующиеся таким обыденным вещам, как окончание сбора урожая! Одну из девочек мужчина поднял на руки.

Мы подъезжали к Праге, а с городских улиц и площадей уже доносились весёлые песни во славу святого Мартина. Погода меж тем была вовсе не праздничная. Свинцовой тяжестью нависли пасмурные небеса. Захотелось приклонить голову на сено, полюбоваться необъятностью, всегда волновавшей меня. В то мгновение я всем сердцем возжелал, чтобы это серое грозовое небо упало на город, накалываясь на готические шпили, обрушилось на головы грешников. И страшно мне стало от жестокости моей мысли…

– Как красиво!.. – прошептала Чаёри, затаив дыхание.

Я резко поднялся, чтоб посмотреть. Ага, вот и он, над входом в ратушу! Староместский орлой. Удивительные куранты, показывавшие не только время, но и движение планет на небесной сфере, вечную музыку звёзд, тогда казались лазурно-золотой диковинкой, похожей на гигантскую механическую игрушку. Непонятные знаки в окантовке окружностей циферблатов, часовая стрелка, украшенная позолоченным солнцем, и подвешенная серебро-чёрная луна, менявшая фазы, как настоящая, красивые фигурки, вставленные в миниатюрные готические арки, – всё это приковывало детские взгляды. Наверху располагались два окошка, в которых каждый час появлялась процессия из двенадцати апостолов, а внизу Смерть переворачивала в костлявых пальцах песочные часы и дёргала колокольчик за верёвочку. Поговаривали, что мастеру, создавшему орлой, тщеславные пражане выжгли глаза, дабы он не смог сотворить большего чуда для другого города.

За поворотом открывался вид на Староместскую площадь. У восточной стены ратуши стоял Кроцинов фонтан, тяжеловесно-барочный с пластичными рельефами на бортиках и такой же резной чашей, распустившейся бутоном посередине. Своей величавостью он перекликался с Тынским костёлом. Есть нечто в пражской архитектуре, что удерживает людей между землёй и небом. Быть может, оно кроется в острых шпилях, пронзающих облака, или во множестве башен?.. По правой стороне разноцветной стеной шли расписные фасады домов с поэтичными названиями «У золотого полумесяца», «У голубой звезды», «У красной лисицы» и «У белого льва». Наша «карета» остановилась у одного из них: мы бодро соскочили на брусчатку, ворвавшись в вихрь праздника.

На площади пахло пивом и свежей выпечкой. Кондитеры-умельцы на глазах у восторженно вопящих детей спиралью наматывали на вертел тесто, чтобы сделать трдельники. Из кабаков вместе с громкой музыкой доносились радостные возгласы и визги женщин. В этот день батраки получали плату за год и кутили до утра. Мужчины лили молодое вино в рот прямо из бочонков и носили девушек на плечах. Лица товарищей быстро затерялись в толпе. Чуждые красочные образы появлялись и исчезали… Верхом на сером в яблоках коне, изображая Мартина Турского, ехал мужчина, закутанный в роскошный багряный плащ. С радостным смехом бежали босые девочки в платьях нищенок, лозинками погоняя гусей: мне едва удалось отскочить с их пути. Старый шарманщик монотонно играл какую-то багатель. Громкий сипловатый голос зазывалы в шутовском костюме заманивал к небольшому деревянному помосту, на котором готовилось театрализованное действо. Я остановился ненадолго поглядеть на ряженых рыцарей и королей, прежде чем один из цыганят тронул меня за плечо со спины, окликнув негромко:

– Что ты как на прогулке, Каин? Идём.

Вместе мы направились мимо Марианского столба к церкви Девы Марии перед Тыном. Вскоре отслужили обедню, стих старейший в Праге орган, и народ повалил наружу. Глядя на две тёмные башни, возвышавшиеся над чешской столицей, я страшно желал, чтобы все исчезли. Захотелось в гробовой тишине подойти к подножию собора, лечь навзничь и долго смотреть ввысь на вздымающиеся каменной волной пышные причудливые очертания сплава барокко и готики. Арки, пролёты, кресты, зубцы резные и фигурные – они раздавят меня, раздавят…

Необычный жест отвлёк от созерцания костёла. В некотором отдалении неспешно прогуливалась некая дама в чёрном. Отойдя от храма, она взглянула вверх, осенив себя крестным знамением. Крестилась слева направо, сложив вместе три пальца, а в конце приложила их к сердцу. Торжественность и вместе с тем стремительность всего этого приковала моё внимание.

Незнакомка миниатюрной статуэткой скользила сквозь толпу, подобно наваждению. Никогда я не видел, чтобы человек шёл с такой грацией. Необычайная плавность её движений на мгновение заставила меня усомниться в реальности видимого. Появляются ли призраки средь бела дня? У костров рассказывали, что привидение может явиться как в полночь, так и в полдень, ещё якобы полуденные и являются самыми опасными. Это дурной знак. Можно «усохнуть». Но на неё хотелось смотреть, даже если все голоса кричали: «Отвернись!» И я смотрел…

Она не прошла с зажатой в пригоршню рукой по ряду калек и нищих, а направилась прямо ко мне, эта удивительная женщина, вышедшая из портала готического собора. Может быть, мой пристальный взгляд жёг её кожу, но, скорее, в искусно вышитых, цветастых одеждах я стоял особняком среди уличных оборванцев с озлобленными лицами да прочего отребья с беззубыми улыбками и сутулыми фигурами. Такая девушка не могла коснуться загрубелой ладони попрошайки. Какое ей может быть дело до спасения бессмертной души?.. Она ожидала, что я протяну руку для подаяния, но я не протянул.

Дама стояла передо мной, словно спрашивая: «Я красива?» А я отвечал одними глазами: «Да. Возможно, вы самая красивая женщина в городе». Она опустилась на колени, оказавшись на уровне моих глаз. От неё исходил терпкий, ни на что не похожий аромат, щекотавший ноздри экзотичностью. В воспоминаниях её бледное лицо будто подёрнуто дымкой. Чёрные глаза чудились мне огромными и чарующе-раскосыми… Быть может, такими они и были? Взгляд медленно опустился, чтобы проследить, как серебрилась цепочка с филигранным кольцом.

– Красиво? – прозвучало надо мной.

Я взметнулся, чуть не столкнувшись лбом с её подбородком. Она подняла голову и подалась назад, красуясь передо мной. Никогда до того не видел такой тонкой шеи. Только в тот миг мне стал понятен смысл эпитета «лебединая». Помню, тогда страшно захотелось стушеваться, а она вдруг прильнула ко мне, локтем коснувшись моей груди, и прямо перед лицом повела узким запястьем. На конце её сведённых пальцев блестел почти детских размеров чеканный перстень с диковинными узорами. Украшавший его камень вначале показался мне агатом, но в том много наполненности, а этот был чист и эфемерен, как дым. Лучи проникали в него, но не выходили, попадая в ловушку тьмы.

– Так красиво?

– Очень, – отозвался я, заворожённо наблюдая игру света и тени в кристалле. – У цыган я не видел подобного.

– И не мог видеть, – ответила она с истомой. – Это чёрный хрусталь.

Её голос, тихий и низкий, ласкал, словно касание бархата. Взгляд потерял чёткость, глаза начали слезиться. Я мотнул головой и посмотрел на неё злобно, сказав с вызовом:

– Отчего вы не носите его на пальце, как все люди?

Дама улыбнулась.

– Если надену его – исчезну. Ты ведь этого не хочешь? Протяни руку.

Я отрицательно покачал головой, но ладонь подставил. Кольцо обожгло холодом, следом за ним опустилась цепочка.

– Больно, – беспомощно шепнул я.

Но она крепко сжала мои пальцы, пристально заглядывая в глаза, как будто искала что-то. Её взгляд проник в сердце, как и слова, сказанные потом.

– Захочешь найти меня? Не показывай его никому. Только на него упадёт чужой взгляд – оно потеряет силу.

И поднялась величаво. Всё в ней было песней. Дама ушла, не обернувшись, а мне всё чудилось, словно со мной остался пряный аромат её духов. Я ещё долго смотрел ей вслед, не ища взгляда Камии, хотя он был там, не оглядываясь на других ребят. Они перестали существовать. Возможно, я и сам исчез.

Смеркалось, когда оставшиеся люди сошлись посередине площади. Мы медленно стянулись к скоплению народа, хотя уже получили неплохую добычу на плясках, попрошайничестве и воровстве. Кое-где горели газовые рожки, да ещё видно было, как маленькие дети с фонариками шествовали по улицам, то скрываясь, то вновь появляясь в узких просветах меж домами. В кругу зрителей крестьяночки под витиеватое фиглярство скрипок танцевали вариацию польки, взмахивая кружевными платочками и зачем-то взвизгивая. Время от времени в хоровод врывались юноши. Молодой человек вначале распугивал девок напором, отплясывал вербуньк, молодецки подпрыгивая и притопывая, потом выбирал себе дружку, и полька продолжалась, чтобы снова быть прерванной другим парнем, пока все девушки не будут разобраны.

Я почти не глядел на них, всё искал её лицо. Уже уехала? Нет, вот она, черноокая красавица! Увидев её напротив себя, более не отводил взгляда, пока не появился пожилой господин с жиденькой бородкой. Он выбежал, размахивая руками и выкрикивая: «Стойте! Прекратите!» Когда смутившиеся танцоры увели партнёрш, тот подошёл к музыкантам и что-то сказал им, суетливо просовывая ассигнации в чужие руки. После этого пан направился к даме в чёрном. Я сжал кулак. Филигранная поверхность кольца больно впилась в кожу.

– Танцуйте, прошу вас, – сказал господин, протянув ей ладонь и слегка наклонив тощий торс в пародии на галантный жест.

Он был нелеп и смешон перед ней. Её голова и плечи, я не сразу заметил это, были покрыты чёрным атласом.

– Княжна, – повторно попытался привлечь внимание красавицы мужчина.

Девушка скинула с себя накидку, бросила её ему в руки и пошла вперёд, оставив незадачливого поклонника сжимать ткань с нелепым видом. Душа притаилась во мне, как дикий зверь. Всё стихло, и она начала танцевать. Я видел, как пальцы маленькой ладони трепетали у юного лица, как она победоносно подняла их над собою, словно взмахнув лебедиными крылами, торжествуя в своей красоте. Как прелестны были её черты в сумеречном свете, как лоснились чёрные волосы, аккуратно уложенные сзади, как закручивалась юбка, заколотая у бедра.

Тут она посмотрела на меня, да, она посмотрела прямо на меня, вскинула голову, кобылица, и поплыла по кругу, красуясь перед народом, развела руки, показывая, какова из себя. Амазонка ловко обхватывала гибкое тело, и, когда княжна прошла мимо, я непроизвольно напрягся, как перед боем, упрямо вперив взгляд в острую линию её челюсти над красиво выгнутой всем на обозрение шеей.

Дойдя до конца, красавица, отбивая дробь каблуками, побежала в центр круга, поворачиваясь то влево, то вправо. Остановившись, медленно завертелась, становясь похожей на распускающийся чёрный тюльпан, а потом резко крутанула обратно, так что юбка спиралью обогнула её бёдра. Было нечто первобытное в мужских криках, которыми захлебнулась толпа, когда незнакомка подхватила подол платья и подбросила его вверх, на краткий миг обнажив стройные ноги ниже колена.

Обтянутый тёмной тканью стан её был подобен звенящей струне и, казалось, вибрировал в воздухе. Душа моя выплёскивалась из тела. Хотелось петь, но я не знал слов песни, хотелось плясать, но не смел нарушить оцепенение, завладевшее мной. Тогда проговорил вполголоса со странным остервенением, которого сам не понимал: «И понеслась она стремительно стрелою, падающей стрелою… к ногам? К моим ногам».

Её стопы порхали из-под подола юбки, каблуки стучали по брусчатке, а она сама нагибалась, почти касаясь руками земли. Можно было только представить, как это больно, но как красиво…

У цыган я никогда не видел подобной отточенности движений. Они легко увлекались музыкой и друг другом. Даже величавая Нона не смогла бы повторить подобную фигуру.

Что-то заползало мне под кожу, горячее и пьянящее. Оно не ударило внезапно, как в страстных цыганских песнях, не пронзило сердце, но подкрадывалось из темноты, медленно оплетало ноги и жалось, ластилось, как чёрная кошка в безлунную ночь. Запах гари ударил в ноздри, и я встрепенулся, прогоняя непрошеного призрака. А музыка шла быстрее, нарастал ритм гитары, голова девушки, резко поворачиваясь туда и обратно, подобно клинку, рассекала воздух. Княжна вдруг бросилась в сторону, упала на колени, станом выгнулась назад и так легла на локтях, распятая, подняв грудь к небу.

Воспалённые глаза болели при попытке сомкнуть веки, голова шла кругом, кровь вскипала во мне, и, казалось, я вот-вот потеряю сознание. Что-то пёстро-зелёное расцвело на периферии зрения. Мой взгляд метнулся к Чаёри, и она отшатнулась невольно. «Чем ты стал?» – вопрошали её испуганные очи, пока она отчаянно сжимала шаль кулачками. «Не знаю», – честно отвечал я ей и самому себе. Но что-то во мне говорило, что это правильно. Так и должно быть.

Я отвёл взгляд, вновь ища ту женщину, и отступил в замешательстве. Её нигде не было. Народ начал расходиться. Представление окончилось. За те несколько мгновений она просто поднялась и ушла. Я пятился, беспокойно озираясь по сторонам, наткнулся на что-то и отскочил, почти перекувыркнувшись через себя. То была Чаёри.

– Что с тобой, Каин? – прошептали её губы. – Ты глядишь дико…

Мне вдруг стало до тошноты плохо. В порыве отчаяния я отвернулся и бросился прочь. Ночные тени ползли по камням знакомых улиц, вызывая в памяти байки о привидениях и адских псах с горящими глазами. Даже Пороховая башня во тьме казалась зловещим пристанищем призрачных двойников с того света. Силуэты святых и ангелов, едва посеребрённые лунным светом, казалось, вот-вот слетят с постаментов, чтоб закружиться в безумном вихре полуночной мессы и разорвать на части живых.

Выбежав вон из города, я понёсся через поля. Когда луна скрывалась за тучей, становилось не видно ни зги, но я продолжал бежать вслепую. Спотыкался, рассекая мрак взмахами рук в попытке удержать равновесие, падал, обдирая колени и локти, шипел от боли, поднимался и продолжал путь вниз по дороге, как в бесконечном кошмарном сне. Только увидев перед собой тёмную громаду отцовского дома, наконец остановился, едва не падая от изнеможения. Я опёрся ладонями о колени, тяжело дыша и сплёвывая вязкую слюну.

Меня тут же захлестнуло лихорадочное чувство потерянности. Потому и бежал, пока не иссякли силы, чтоб не ощущать этого, а теперь я жалок и слаб, чертовски слаб! Мне было тесно и душно, мерзко от самого себя, от неуклюжего тела, покрытого горячей испариной, которую лизал бесстыдный ветер. В голове назойливо играла мелодия скрипки: от неё невозможно было избавиться. И эта женщина… Её образ возникал в сознании всякий раз, стоило закрыть глаза, возбуждая то дикую нежность, то свирепое неистовство. И то и другое было мне одинаково чуждо. Я желал… Я не знал, чего желал. Мне не хотелось ничего желать. Нужно было освободиться, сбросить с себя это. Может быть, к Чаёри… Найти её спящей в диких травах и… нет.

– Нет, нет, нет. Не надо… – мучительно повторял я, больно впиваясь ногтями в голову.

В борьбе против Камии – единственном стремлении, что я знал доселе, – был смысл и была цель: победить или проиграть. Здесь не было ничего. Это приводило одновременно и в расстройство, и в бешенство. Из-за смертельной усталости я боялся умереть, если упаду, потому отступил с дороги в поля и побрёл наугад, глядя под ноги. Туман оседал вокруг, и я вдыхал его, когда до меня донеслось унылое, протяжное пение. Неподалёку в низине сидела женщина. Её лицо, покрытое глубокими морщинами, похожими на чешую, и иссохшая грудь, видная из-под лохмотьев, были преображены тьмой, из-за чего старая ведьма казалась забытой богиней или злым духом, из тех, что воруют детей. То Катри ворожила во мгле ночи, напевала что-то невнятное, пускала пыль по ветру. Её невидящие глаза опалами поблёскивали в лунном свете. Услышав шаги, она насторожённо спросила:

– Кто здесь?

Вид человека, знакомого с детства, что-то сделал со мной. Я воскликнул:

– Катри… Ах, Катри! Как больно сердце бьётся!

И с рыданиями бросился к ней, уткнувшись лицом в холодное тело старухи. А она гладила меня по мокрым от пота волосам и шептала:

– О чудо!.. Плачет гордый Каин, и будет плакать он ещё не раз.

Медленно я сполз в ковыль и там наконец лёг. Новое чувство то ломило меня, то лихорадило, заставляло метаться: я ощущал себя странно запертым… а хотелось уйти, уйти от всего этого! Гадалка подала чарку с каким-то настоем из горьких трав. Я послушно выпил и откинул голову на землю, тяжело дыша.

– Вот так, – сказала Катри и погладила меня по горячему лбу. – Присушил тебя кто-то. Всё пройдёт, всё…

Мышцы всё ещё подрагивали от долгого бега, но постепенно я начал успокаиваться. Ворожея села рядом и стала медленно раскачиваться, словно входя в транс, а когда заговорила, голос её был подобен шелесту листьев в кронах деревьев:

– Мать родила тебя в самом красивом шатре… Ночь стояла тёмная, безлунная. Это дурное, пограничное время. Рождённые под мёртвой луной рано умирают или живут, страдая от бесплодия. Тяжко ей пришлось, разнесчастной! По закону мы не имели права облегчить её страдания. Так и изошлась криками в одиночестве, а когда умолкла, закричал ты, так громко и надрывно, как я доселе никогда не слыхала. Никто не направился к тебе. Нельзя прикасаться к роженице и младенцу три недели. Так бы и умер от голода и холода… А я вошла в шатёр. Они боятся меня и никогда не посмеют воспротивиться моей воле. Я взяла тебя, нагого и окровавленного, сама вскормила козьим молоком.

Подумав, что я сплю, Катри разжала пальцы моей правой руки и взяла дарёный перстень, поднося его близко-близко к лицу и ощупывая. Цепочка серебряной нитью сияла под бледными лучами луны в смуглых пальцах старой цыганки. Потом она опустила кольцо обратно на мою ладонь. Ведьма что-то ещё шептала, заговоры от привидений и злых духов, заклинания в ночи… Сквозь толщу сна до меня доносилось:

Ветер нежно перебирал слипшиеся пряди волос, и последней связной мыслью на краю пустоты были знакомые с детства слова, обретшие наконец смысл: