Скажите, сударь,

Зачем вы так обходитесь со мной?

Я вас всегда любил. – Но всё равно…

Тишину нарушало лишь трение металла о дерево и шелест стружки, приземлявшейся на пол между ногами. Последнее время я ходил побитой собакой, почти не оставлял свою комнату, редко бывал на улице. Моего отсутствия, впрочем, никто не заметил.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Их отзвук замер рядом с дверью, чтоб смениться скрипом поворачиваемой ручки. На миг я замер, затем продолжил счищать ножом лишние куски дерева.

Меня позвали:

– Кай.

Потом громче:

– Кай!

Я поднял голову, спокойно глядя на мощную фигуру отца в узком дверном проёме. В полусумраке комнаты на его мизинце поблёскивало медное кольцо. Он поманил меня рукой, сказав:

– Пойдём. Поговорим.

Поднявшись с кровати, я поставил на стол только что вырезанного мною волка.

Оказавшись в кабинете, Антал сразу перешёл к делу.

– Не стоит тебе и дальше болтаться с цыганами. До поры это было полезно, но не далее. Теперь ты графский сын. Я давно хотел потолковать с тобой об этом. Сядь, – предложил он, жестом указав на стул напротив.

– Я постою.

Отец посмотрел на меня с лёгким замешательством.

– Хорошо, – сказал он, опускаясь в кресло, – хочешь стоять – стой.

Рассеянно взял со стола одну из бумаг, подержал в руке, будто взвешивая, и отбросил, вновь подняв на меня тяжёлый взгляд.

– Тебя что-то беспокоит?

Уголки моих губ нервно дёрнулись вверх. Беспокоит ли меня что-то? Да как тебе сказать… Впрочем, этот вопрос не предполагал ответа, поэтому я отрицательно покачал головой, давая возможность вернуться к заданной теме. Немного помолчав, он продолжил:

– Знаешь, кто такие графы?

В сознании сразу возник нелепый образ обворованного мною пана. Я небрежно пожал плечами.

– Аристократишки.

Антал прочистил горло.

– Да… Это сильные люди, которых все боятся.

– Как волки, что ли?

– Можно и так. Они стоят над всеми. Деньги, слава, почести – всё достаётся им. Такими не становятся, а рождаются, но за определённые… ресурсы император может пожаловать графский титул одному из подданных.

Тут он замолчал. Подняв бровь, я внимательно вглядывался в лицо, по мужественному рельефу которого скользнуло что-то, отдалённо напоминавшее… печаль? Нет, разочарование. Было дико думать, что отец способен испытать грусть. Пригладив волосы, Антал продолжил устало:

– Впрочем, это мало что значит. Для такого рода людей… в общем, если ты родился простым человеком, то и умрёшь таковым. Они не станут в тебя плевать, но и за своего не примут. Всё не безнадёжно, просто… я стар. Во мне меньше энергии, воли к борьбе. А твоя жизнь только начинается. Ты столь же неукротим и мятежен, как я в твоём возрасте, даже больше. Тем не менее, чтобы пробиться, нужны не только властность и жестокость, этого тебе не занимать… – В его словах послышалась тень гордости. – Но и умение вращаться в светских кругах.

– Что?

Увидев растерянность на моём лице, Антал попытался объяснить:

– Это как в волчьей стае. У каждого общества есть неписаный свод законов. Если не следовать им, тебя изгонят. Ты хорошо знаком с обычаями простых людей и цыган, но…

– Я не позволю никому изгнать себя! Сам, сам изгоняю всех… – Мой голос предательски дрогнул, и я задохнулся, заставив себя сжать губы.

– Понимаю, это нелегко… – развёл руками отец. – Тебе придётся перестроиться под новый мир, о котором ты никогда не мечтал.

– Не хочу, – сдавленно прошептал я.

– Чего не хочешь?

– Всего. Моя душа этого не жаждет.

Отец нахмурился:

– Чего же твоя душа желает?

Я вскинул голову:

– Дать себе волю! Презирать врагов, целовать красавиц, биться до последней капли крови. Это жизнь!..

«…А не отжираться и медленно умирать, холодея в объятьях постылых женщин, купленных за деньги» – этого я не сказал, но подумал.

– Всё, что ты перечислил… – сказал Антал, распрямляя пальцы сжатой в кулак руки. – Жизнь дворянина предполагает много удовольствий, но чтобы заполучить их, нужно постараться.

– Зачем? – спросил я.

Отец, не услышав мой вопрос или не пожелав услышать, продолжил:

– Получить образование для начала. Это моё упущение. Ты не умеешь ни читать, ни писать, ни вести себя, но я найму учителей…

– Я этого не сделаю.

Антал откинулся в кресле, будто сказанное мною требовало осознания.

– Чего не сделаешь?

– О чём бы вы ни говорили. Я этого не сделаю, потому что не хочу.

Разъярённый, отец встал, а затем согнулся над столом, ударяя по нему растопыренной ладонью, словно желая таким образом вдолбить свои слова мне в голову.

– Как не сделаешь? Раз я говорю, значит, слушаться должен! Я не смел и слова сказать поперёк отцу!

– А я смею.

Антал смотрел так, словно не знал, за что схватиться: за голову или за ремень. Когда его рука потянулась к поясу, я выплюнул ядовито:

– Ударите меня? Побьёте, как цыгане бьют своих последышей?

Моё тело напряглось, готовое отразить атаку. Ноздри Антала широко раздувались. Сейчас он поднимет руку и…

– Нет… Ничего не произойдёт, – медленно выговорил он голосом напряжённым и низким. – Я не зол. Я никогда ничего тебе не запрещал.

Плечи его опустились, голова поникла. Выдвинув один из ящиков стола, отец достал пачку денег и направился ко мне. Я невольно отшатнулся, но Антал перехватил мою ладонь и вложил в неё ассигнации.

– Слышишь, поют? Иди к ним, веселись, – сказал он, возвышаясь надо мной. – Мой сын…

Я выдернул плечо из-под тяжёлой руки и молча вышел, комкая проклятые бумажки в кулаке. На улице и вправду пели цыгане. Мой народ, кровь, играющая во мне… Свора псов… Перед крыльцом в полукруге отдыхавших мужчин танцевала Нона, сверкая переливом рукавов сатиновой блузы, волнами струящихся от локтя до запястья, звеня золотыми украшениями. Это отец дарил подарки, обогатившие её семью. Подняв над головой правую руку с бубном, а левой подхватив простую красную юбку до щиколоток, больше приличествовавшую девочке, она пошла вбок, легко перебирая ногами. На мгновение я подумал, не так ли плясала моя мать, когда была фавориткой…

Увидев барона, курящего трубку, я подошёл к нему, встал рядом и, помолчав немного, спросил:

– Вы никогда не жалели о том, что продали меня?

Гекко задумчиво пускал клубы дыма. Мне тогда бросились в глаза морщины на медном лице, глубокими складками испещрившие благородный лоб. В давно не стриженных волосах и густой бороде, завитками ложившейся на грудь, теперь было больше седых волос, чем чёрных, и, хотя его пальцы украшали те же перстни, в нём осталось мало от лощёного вождя цыганского племени.

– Камия всегда был бешеным, – ответил он, – будто мелало[21] укусил его ещё в колыбели. Но наши сыновья идут за ним, как за вожаком, и однажды он займёт моё место. Поредеет табор. Хорошие люди уйдут, а с Камиёй останутся такие же дурные, как он сам. Твой отец не скупился, дорогой выкуп заплатил за тебя, но теперь я бы отдал в два раза больше, лишь бы ты был вместо него.

– Они никогда не приняли бы меня, – отозвался я, исподволь наблюдая, как Нона вертела головой в танце, а чёрные тугие локоны разлетались вокруг её напряжённой смуглой шеи.

– Приняли бы, – сказал гекко так сердечно, словно пытался убедить меня в том, во что сам свято верил. – Они и теперь злятся только за то, что ты не с ними, а выше их.

Я усмехнулся сам себе.

– Не бойся, гекко. Как вы говорите? Бешеная собака долго не живёт.

И, расправив плечи, пошёл вперёд, запевая одну из огневых песен. Цыгане подхватили припев, мой новообретённый тенор растаял в вечном «лай-лай-ла», а я вскинул одну руку, другую опустил на пояс и стал плясать на месте, стуча каблуками.

Остальные пошли кругом, и из вороха юбок выделилась красная. Нонка решила поступиться величавостью, наклонялась, расставив руки, вертелась, затем встрепенулась и пошла, танцуя, на меня. Я опустился на колени, а она кружила вокруг, красивая, кружила, играя юбкой, нагнулась да опалила сухие губы рваным поцелуем. Затем поднялась, вскинула руки и двинулась назад, сладко глядя из-под опущенных ресниц, явно желая, чтоб я полюбовался её грудью.

Музыка завертелась по спирали, Нона вспорхнула в сторону, я глянул поверх чёрных голов и тут же вскочил. На крыльце стоял Антал. В его глазах сквозили удивление и какая-то другая эмоция, которую я не узнал, но, чем бы она ни была, принял. Яркие всполохи носились на периферии. Деньги, которыми он пытался подкупить меня, жгли кожу сквозь одежду. Кто-то поднёс чарку, я выхватил её из чужих рук и стал пить, не отрывая взгляд от фигуры отца. Алая кровь винных ягод стекала из уголка губ, капала на грудь и рубаху, голова запрокинулась, глаза закрылись. Открыв их, увидел, что Антал уже ушёл, оставив распахнутую дверь, а я бросил бокал под ноги и дальше плясал до упаду, пел до хрипоты.

Когда голова совсем отяжелела от вина, опустился за стол, так и не убранный со двора после последней попойки отца с приятелями. Проникновенный голос Пашко донёсся до меня как сквозь толщу воды:

– Может, хватит?

Ладонь попыталась заботливо отнять очередную чашку со спиртным, но я удержал её, пододвинув обратно.

– Ты слышал о том, как живут волки в лесу?

Друг отрицательно покачал головой.

– А я слышал. От охотника в таверне. В стае волков, как и в табуне, есть доминирующий самец. Он всё время соперничает с остальными за главенство, право на самку и потомство. Ему достаётся всё, остальным – ничего. Его жизнь проходит в борьбе. – Я щурил глаза, но стол и кружка всё равно расплывались в вечернем свете. – Сын вожака, если он станет достаточно сильным, непременно сойдётся с отцом в смертельной схватке и свергнет его. Говорят, единственный способ избежать такой участи – убивать собственных детей. Ужасно, правда?

– Если достойно веры. К чему ты это?

– Да так. Просто очень грустно оттого, что появлением на свет я обязан тому, кто мог бы убить меня… и кого, вероятно, убью я.

При этих словах Пашко с хлопком опустил руку, заставив меня сфокусировать взгляд и поднять голову, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

– Откуда такие мысли, Каин? Это грех!

Я вцепился ему в плечи, поднимаясь.

– Поверь, я не собираюсь делать ничего плохого, но скажи, ты разве никогда не думал об этом?

– Нет. Даже когда видел, как мой собственный отец избивал Чаёри, – ответил он, вырываясь. – Никогда. Слышишь? Никогда!

И бросился прочь. Раскаты музыки ударяли прямо в уши. Потеряв опору, я зашатался, хватаясь за голову, которую пронзила резкая боль.

– Заткнитесь!.. Все… Мне плохо… – прошептал, падая на чужие руки.

Кто-то поддержал меня. Я не различил их лица, но улыбнулся, поднимаясь.

– Как я люблю вас. За вашу надменность, голь и нищету, мерзость, пьянство! – Вынул из кармана ассигнации и, бросив на землю, крикнул, пошатнувшись: – Вот вам, грязные животные!..

В глазах у меня потемнело, и я зашагал прочь.

Хорошо лежать! Тепло и спокойно, словно тебя обволакивает вода. Она заложила глаза, нос, рот… Теперь ничего не нужно: ни смотреть, ни дышать, ни говорить. Благодатное онемение… Мир с самим собой, а других нет. Их не существует… Но какая-то незримая сила толкает тело вверх. Хочешь бороться, но не находишь сил сбросить оцепенение, становящееся тягостным. А поверхность всё ближе, и вот голова поднимается на свежий воздух. В этот переходный момент, между водой и небом, мышцы начинают подёргиваться, веки – трепетать, разум же ещё дрейфует, слушая шёпот моря. Он говорит: «Есть мир, где можно родиться от луча света, порыва ветра, сойти на землю в облаке или восстать из лона тьмы. Есть такой мир. Должен быть. Потому что происхождение от плоти делает нас уязвимыми. Да…»

Я поднялся с сухой травы, стараясь смахнуть с сознания заволокший его туман. Воспоминания о прошедшем дне ускользали песком сквозь пальцы. Не привиделась ли мне ссора с Анталом в пьяном угаре? Передо мной расстилалось какое-то поле, виднелся лес неподалёку. Ощущения по всему телу были такие, словно меня кто-то избил и бросил здесь умирать.

Встав на ноги, тут же схватился за голову в бесплодной попытке унять пульсирующую боль. Привычным жестом откинув спутанные пряди волос от лица, я с досадой оглядел любимую рубаху. Она нравилась мне тем, что рукава на предплечье перехватывались двумя бархатными нашивками; теперь она помялась, теперь её расцвечивали красные пятна! Я отряхнул с жилетки и брюк комья земли и побрёл куда глаза глядят, лишь бы не домой.

Позади раздался стук копыт. Оглянувшись, я увидел, что по полю галопом скачет лошадь. Верхом – мой заклятый друг сидит, куражится. Объезжая меня, Камия пропел насмешливо:

– Кай – графский сын, говорят! Каин – цыганское отродье, говорят!

Голова раскалывалась: я устало вздохнул.

– Чего ты хочешь, Камия?

– От тебя? Ничего. Разве что душу, если она у тебя есть.

Так он сказал, спешившись, и встал передо мной, нагло кичась превосходством в росте. Я равнодушно наблюдал, как ветер трепал его годами не чёсанные вихры, грубые, как конский волос.

– Вот мы с тобой и вышли в поле. Убьёшь меня?

– Зачем? Ты не брат мне.

Камия ухмыльнулся звериной улыбкой, похожей на оскал, и, подойдя вплотную, молвил:

– Больше не ездишь с нами в город. А ведь я ещё не сказал последнее слово.

– Говори теперь.

Он хмыкнул, резко выдохнув через нос, так что я ощутил дуновение на коже. Захотелось отойти, брезгливо скривив губы. Вместо этого я склонил голову, усмехаясь, и, вновь встретившись с ним взглядом, покачал головой:

– Ты стал отвратителен моей душе.

– Отчего ж не уходишь? Или тебе, как отцу твоему, настолько нравятся наши женщины, что ради них готов стерпеть столь мерзостное присутствие?

Я сдвинул брови.

– Тем вы и живёте. Продаёте друг друга, как лошадей. Как земля вас носит?

– А она любит нас, земля, – ответил Камия, сощурив глаза свои.

Подошёл к коню и, схватив его за гриву, ловко вскочил, сев верхом… просто живое продолжение лошади! Я не умел так.

– А теперь вот что, – сказал он, пока конь резвился под ним, – отныне не становись у меня на пути. Хоть ты и не знал, когда мы были детьми, видит Бог, я любил тебя как брата. Но ты возвысился надо мной, а этого я не прощаю.

Затем со всей дури ударил по бокам лошади и с диким криком умчался вдаль, оставив далеко позади и меня, и сгибаемый ветром ковыль.