Обратный путь на север занял больше времени, чем путешествие из Норфолка в Бакингемшир. Мильтон неспешно трусил на своей белой кобылке. Притороченные к седлу ранцы были набиты книгами, принадлежностями для письма, запасом провианта, которого хватило бы, чтобы прокормить целый полк, и несколькими бутылками хорошего вина. Наблюдая за сборами, я прикусил язык, воздержавшись от предложения тронуться в путь налегке и как можно скорее. Мильтон согласился поехать со мной — и это самое важное. Впервые с того дня, когда я в полной растерянности стоял на краю пастбища, усеянного трупами наших овец, у меня появилосьчувство, что дело сдвинулось с мертвой точки.

Но дружелюбие моего учителя, возникшее в уютной тиши библиотеки, подогретое к тому же интересом к услышанной истории, испарилось начисто. В дороге Мильтон почти не разговаривал. Когда я попытался вернуться к рассуждениям насчет Эстер, он заявил, что желал бы побеседовать на иные темы. И мы побеседовали: о войне, о парламенте, о его путешествиях по Европе.

— Вы действительно встречались с Галилеем? — с благоговением спросил я.

— Да. Но сначала я, конечно, познакомился с его сыном, Винченцо[68]. А тот представил меня отцу.

— А это верно, что Галилео был заключен в тюрьму за ересь?

— О да, он был великим еретиком. А его сын — талантливым лютнистом, — чуть мягче добавил Мильтон.

Мысль о том, что мой учитель встречался с такими гигантами, знаменитостями Рима и Флоренции, с трудом умещалась у меня в голове.

— Если не ошибаюсь, сэр, это ведь он утверждает, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот?

— Да, все верно, — последовал ответ, словно речь идет о каком-то пустяке.

— А вы сами как считаете, сэр?

Мильтон придержал кобылу. Мы приближались к развилке.

— Плохо знаю здешние пути, какой из них ведет на северо-восток?

Был ранний вечер, но на небе уже показались луна и звезды. Я вскинул глаза: вот ковш Большой Медведицы, а над ним — Полярная звезда.

— Туда, — сориентировавшись, указал я.

— Вот туда и поедем, — сказал Мильтон и, пришпорив свою кобылу, прибавил ходу.

Я вздохнул и двинулся вслед за учителем, в очередной раз поражаясь одной из самых досадных его привычек: Мильтон не то чтобы не отвечал на заданный вопрос, но никогда не давал прямого ответа и при этом ожидал, что собеседник все равно поймет, что он имел в виду.

Нам потребовалось пять дней, чтобы добраться до Норфолка, и еще день пути — до Уорстеда. Мильтон не скрывал своей радости от встречи со знакомыми местами, он отмечал попадавшиеся нам по дороге процветающие фермы и хорошо сохранившиеся здания старинных церквей. К счастью, война почти не затронула наши края — казалось, жизнь течет здесь как и прежде — мирно, размеренно и неторопливо.

Но к тому моменту, когда впереди показалась церковь Святого Вальстана в Боуборге, тревога, которая сопровождала меня всю дорогу и которую мне до сих пор кое-как удавалось сдерживать, превратилась в настоящую панику. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее охватывали меня сомнения — не совершил ли я непростительную глупость, оставив Мэри и Генри одних. Я не мог отделаться от навязчивых образов: Эстер приходит в себя, покидает спальню и нападает на них, или, того хуже, душа сестры покидает ее тело — кто знает, а вдруг наше с Мэри снадобье прикончило ее.

Но когда мы въехали во двор, я увидел высокую прямую фигуру — Мэри, одетая в темно-синее полосатое платье, поверх которого был повязан белоснежный фартук, стояла в дверном проеме. Чепца на голове у нее не было, а свои длинные густые волосы Мэри заплела в косу и собрала узлом на затылке. Она спокойно наблюдала за нашим приближением.

Спешившись и снимая поклажу с седла, я поглядывал в ее сторону. Я знал: Мэри старается сохранить невозмутимое выражение лица, но за ним скрывается страх. Тени под глазами и напряженно сжатые губы выдавали ее. Мне захотелось броситься к ней, обнять и снять этот груз с ее плеч. Мне хотелось опуститься перед ней на колени и почувствовать, как тонкие пальцы жены касаются моих волос, а потом уткнуться головой в ее мягкий живот. Я хотел спать подле нее долгим глубоким сном, не омраченным сновидениями.

Мильтон спешился рядом со мной и не сумел скрыть улыбки, заметив, как я смотрю на Мэри.

— Познакомься, Мэри, это мистер Мильтон, — представил я его. — Он был моим учителем в Чалфонте.

— Сэр, — кивнула Мэри, — благодарю, что согласились приехать к нам.

— Добрый день, Мэри. Рад познакомиться, — ответил Мильтон.

— Как Эстер? — спросил я.

— Все еще спит, — сказала Мэри.

* * *

— Мы должны немедленно прекратить давать ей сонное снадобье, — заявил Мильтон, выуживая темный волос из стоявшей перед ним миски с похлебкой и стараясь незаметно — пока Мэри не видит — вытереть палец о скатерть, — если хотим понять, что за существо овладело Эстер.

Я медлил, не зная, что сказать. Мэри достала из печи слегка подгоревший хлеб, повернулась и поставила его перед нами. Тарелка опустилась на стол с глухим стуком. Я взглянул на Мэри и ободряюще улыбнулся. Однако моя улыбка осталась без ответа.

— Снадобье неплохо действует, — отрезала Мэри. — Она не пошелохнулась с тех пор, как мы начали давать его. И даже Генри перестал бояться ночевать в доме. Но как только она проснется, все изменится.

Мэри была права: Генри, без сомнения, чувствовал себя гораздо увереннее. Он помогал сестре на кухне, затем проглатывал свою порцию и снова бежал к лошадям — похоже, конюшня стала его любимым местом на ферме: мальчик освоился и вместе с конюхом кормил и чистил животных.

— Понимаю, — согласился Мильтон. — И все же, чем дольше она получает ваш настой, тем больше привыкает к нему, а значит, для достижения нужного эффекта придется постоянно увеличивать дозу. И так до тех пор, пока влить в нее очередную порцию будет равносильно тому, чтобы убить ее.

Взгляды Мэри и Мильтона остановились на мне. Решение было за мной. Я потянулся к караваю, отрезал ломоть и намазал толстым слоем масла, чтобы перебить горьковатый вкус подгоревшей корки. Уставившись на стол, я молча жевал хлеб и думал, что Мэри права: опасно будить Эстер, а изготовленное нами снадобье прекрасно действует. С другой стороны, мы не можем вечно пичкать сестру одурманивающим настоем. В конце концов это станет опасным для жизни. Да и что это будет за жизнь — спать без пробуждения, без возможности увидеть солнце, ощутить прикосновение ветра? Нет, я не мог приговорить Эстер к такому жалкому существованию.

— Как вы считаете, сэр, — обратился я к Мильтону, — если мы поговорим с тем существом, нам удастся повлиять на него?

Мильтон качнул головой:

— Не могу сказать. Мне не хочется давать ложных надежд.

Но я видел по блеску в глазах учителя — Мильтоном двигало стремление получить новые знания, возможно даже сделать грандиозное открытие.

Я повернулся к Мэри.

— Мэри, ты дала мне больше, чем я мог рассчитывать. Ты согласилась присматривать за Эстер в мое отсутствие. Большинство в страхе сбежали бы из этого дома. Поэтому, полагаю, ты заслужила право высказать свое мнение. Как по-твоему, что мне следует делать?

Мэри колебалась. Я видел, как она прикусила язык, не позволив себе высказать первое, что пришло в голову. О чем она думала? О том, что снадобье поможет Эстер безболезненно отойти в мир иной? Мертвая она уже ни для кого не будет представлять угрозы. Что я веду себя как дурак, подвергая опасности наши жизни и еще бог знает скольких людей, и все потому, что хочу сохранить жизнь одной-единственной девушки, которая даже не приходится мне родной сестрой?

— Ты должен попробовать, — сказала Мэри.

Я облегченно выдохнул. Едва заметная улыбка тронула уголки ее губ. Я улыбнулся в ответ.

Мильтон кашлянул.

— Итак, решено? Мы прекращаем давать ей лекарство, и как только она полностью придет в себя, попробуем побеседовать с тем, что завладело Эстер. И кто из нас сделает это? Мне бы очень…

— Да, конечно, сэр, — быстро сказал я, — вы пойдете к Эстер.

Виду Мильтона был довольный.

Я же обернулся к Мэри:

— Но мне не хотелось бы, чтобы Генри был здесь, когда это произойдет. И тебе тоже лучше уйти.

Казалось, Мэри намерена возразить, но я продолжил:

— Да-да, знаю, ты сделала больше, чем кто бы то ни было: столько времени присматривала за ней и за домом. Но меня волнует безопасность мальчика. Поэтому вынужден настаивать: вы с братом укроетесь в церкви и останетесь там до тех пор, пока мы не придем за вами. И пока не поймем, с чем имеем дело и как нам следует вести себя дальше.

Мэри неохотно кивнула. Знала ли она — уверен, что знала, — как сильно я беспокоюсь о ней? Одна мысль, что Мэри могут причинить вред, повергала меня в ужас.

Мильтон поднялся из-за стола, оставив на тарелке недоеденный кусок пережаренного мяса, и, поблагодарив за угощение, удалился в свою комнату.

Оставшись вдвоем с Мэри, я тоже выразил благодарность за ужин, но от комплиментов по поводу самих блюд воздержался. Мэри была ужасной поварихой. Она отчаянно морщилась, черпая из своей миски, но после нескольких глотков оставила попытки доесть похлебку и отложила ложку.

— Я не имела возможности научиться готовить, — рассмеялась она. — Генри и тот лучше меня управляется на кухне.

— И лучше меня тоже. Генри хороший мальчик, но ему изрядно досталось в этой жизни.

Лицо Мэри помрачнело.

— Мне жаль, что я не смогла дать ему лучшей жизни. — Она окинула взглядом кухню. — Генри здесь нравится, даже несмотря на то… с чем нам приходится сталкиваться.

Мэри поднялась и начала убирать со стола. Я любил наблюдать за ее неторопливыми движениями, полными спокойной грации. Понимая, что надо бы помочь, я позволил себе роскошь просто сидеть и смотреть на нее, мечтая о будущем, о долгих годах и счастье, которое ждет нас. Мэри по-прежнему хлопочет возле очага, но теперь это ее кухня, она здесь хозяйка, а возле ног Мэри, цепляясь за юбку, ползает малыш. Вот она наклоняется к ребенку, выбившаяся из-под чепца темная прядь падает ей на плечо. Она подхватывает сына, нежно целует в щеку и передает мне. Принимая его, я случайно касаюсь пальцев Мэри, от этого сладкого прикосновения сердце в груди перестает биться.

«Глупец! — тут же мысленно обругал я себя. — Это проклятый дом. Тебе повезет, если Мэри согласится остаться здесь хотя бы еще на день».

Внезапно я сообразил, что Мэри обращается ко мне. Она назвала мое имя — и, похоже, не в первый раз. Я вздрогнул, смущенный собственными фантазиями.

— А? Прости, я задумался. — На миг мне показалось, что Мэри сейчас спросит, о чем именно, но она не спросила.

* * *

Мэри и Генри, прихватив теплые пледы, немного воды и еды, отправились искать убежище в церкви, а мы с Мильтоном поднялись наверх, в спальню Эстер.

По словам Мэри, сестра не шелохнулась с тех пор, как мы впервые напоили ее сонным зельем, поэтому запирать комнату не было смысла, хотя ключ торчал в замочной скважине. Эстер ежедневно давали воду и молоко, но другой пищи она не получала: Мэри опасалась, что спящая захлебнется, если влить ей в рот суп или жидкую кашу, и не делала попыток кормить ее. В результате тело Эстер начало усыхать. Она теряла вес постепенно, но сейчас болезненная худоба вдруг стала как-то особенно заметна. Руки сестры, которые всегда были тонкими, нынче сделались похожи на конечности новорожденного жеребенка: обтянутые кожей кости и выпирающие суставы. Плечи и шея были хрупкими, каку младенца, а голова выглядела неестественно большой. Я плотнее укутал Эстер одеялом, чтобы согреть и, возможно, чтобы не видеть того, чего видеть не хотел.

— Трудно поверить, что в девушке с таким кротким выражением лица могло таиться зло, — заметил Мильтон, стоя у изголовья кровати.

— В ней и не было зла, — твердо заявил я. — Эстер — добрая, любящая и набожная девушка. О такой сестре можно только мечтать.

В лучах зимнего солнца, проникавшего сквозь занавешенное окно, лицо Эстер, казалось, сияло святостью, а рассыпанные по подушке льняные волосы напоминал нимб. Закрытые веки с голубыми прожилками подрагивали при каждом вздохе. Так может выглядеть человек, погруженный в глубокую молитву. Я смотрел на эту сеточку из вен, на прозрачную кожу сестры и вдруг понял, что, находясь рядом с ней, больше не ощущаю запаха моря и соленого ветра.

— Как думаете, она видит сны? — спросил я Мильтона.

— Возможно, она видит Небеса, — мягко ответил мой наставник, склоняясь над спящей, чтобы получше рассмотреть ее. — Или движение небесных сфер, — добавил он.

Эстер мирно спала, а мы стояли над ней, ожидая пробуждения. Солнце достигло зенита и начало опускаться, когда ее дыхание стало менее глубоким. Затем руки, расслабленно лежавшие поверх одеяла, едва заметно шевельнулись, пальцы сомкнулись, собирая складки на простыне, и начали конвульсивно подергиваться. Так продолжалось несколько секунд, как будто Эстер пыталась вернуться к жизни, но нечто, находящееся по ту сторону завесы, удерживало ее. Я не звал сестру по имени и не уговаривал проснуться — я не знал, действительно ли хочу, чтобы она проснулась.

Прихватив с кухни хлеба и вина, а также поставив возле двери ночной горшок на случай нужды, мы продолжали терпеливо ждать. При первой нашей встрече я рассказал Мильтону о том, что случилось с Резерфордом, с Джоан и миссис Гедж и как дьявольский голос заставил несчастных совершить самоубийство. И мы решили, что ни один из нас не оставит другого наедине с Эстер, пока та находится в сознании.

Время шло. Мильтон, похоже, заскучал. Когда солнце начало клониться к закату, он поднялся со стула и потянулся всем телом. Ополоснув лицо водой из кувшина, Мильтон подошел к окну и раздвинул шторы.

— Отсюда видна церковь, — заметил он, окидывая взглядом поля.

— Да, часовня Святого Вальстана, — кивнул я.

— А, небесный покровитель фермеров? Но, по-моему, на воришек его покровительство не распространяется?

В Чалфонте я также рассказал Мильтону о прошлом Мэри. Но теперь, пожалев об этом, сделал вид, что не понял его шутки.

— Нет, только на фермеров.

— А ты знаешь, что мою жену тоже зовут Мэри?

— Нет, сэр. Не знал, что у вас есть жена, — соврал я.

— Конечно, не знал он, — буркнул Мильтон. — А то миссис Берн, первая сплетница в графстве, и словом не обмолвилась?

Не желая громоздить одну ложь на другую, я промолчал.

— А тебе известно, что Мэри покинула меня? — продолжил Мильтон. — Вернулась к родне, по крайней мере до тех пор, пока не станет ясно, чем кончится эта война.

— Она вернется, сэр?

— Не знаю. Не женись, Томас, — сказал он, и на лице его вспыхнула улыбка, но это была жесткая улыбка, не позволяющая думать, будто мой наставник шутит. — Поверь, одному жить намного легче.

— Отец говорил: хороший брак — все равно что песня, постоянно звучащая в сердце. — Я тоже поднялся со стула, чтобы размять затекшие ноги. — Сколько мы уже здесь? Кажется, прошла целая вечность.

— Ну, у твоего отца был изысканный музыкальный вкус, — мрачно произнес Мильтон.

Воспоминание об инциденте, ставшем некогда причиной моего изгнания из дома учителя, само собой всплыло в голове. Я не мог не задать следующий вопрос.

— Давно хотел спросить, сэр… Вы вините меня в гибели Элизабет? Если да, я понял бы вас.

Похоже, Мильтона больше интересовал вид из окна. Он стоял там, уставившись в поля. Голос его звучал спокойно и ровно.

— Некого винить в ее болезни. На все воля Божья. Элизабет умерла, потому что ей суждено было умереть. И ни мои, ни твои поступки ничего не изменили бы.

В этот момент раздался тихий болезненный вздох, словно котенок мяукнул. Мы разом обернулись к Эстер. Тело ее выгнулось дугой, а побелевшие кончики пальцев судорожно мяли и царапали простыни. Эстер страдала. Я бросился к сестре и встряхнул за плечи, чтобы привести в чувство и заставить открыть глаза. В моей душе затеплился слабый огонек надежды: а что, если она сейчас очнется и окажется прежней Эстер? Ее кожа была холодной и влажной. Я в страхе затаил дыхание, не зная, к кому прикасаюсь — к человеку или к какому-то гораздо более древнему и злобному созданию.

Мильтон оставался стоять поодаль, с любопытством наблюдая за происходящим. Без сомнения, это было главное чувство, которое владело им в данный момент. В прошлом мне не раз приходилось сталкиваться с холодностью моего наставника: интерес ученого заставлял Мильтона исследовать мир, но при этом как человек он часто выглядел безучастным.

Медленно, очень медленно Эстер возвращалась из страны грез. Ее ресницы дрогнули, она пролепетала что-то бессвязное — что именно, я не мог разобрать.

— Попробуй дать ей воды, — Мильтон появился возле кровати с кувшином в руке.

Наполнив чашку, он передал ее мне.

Придерживая одной рукой голову сестры, я попытался напоить ее. Меня грызло ужасающее чувство вины: Эстер едва могла шевелить губами, точно так же окончил свои дни отец — прикованный к постели, беспомощный, как младенец.

Однако вода помогла. Эстер сделала крошечный глоток, затем еще один. И начала просыпаться. На лице у нее появилось осознанное выражение.

— Сестра, — позвал я. — Эстер. Это я — Томас.

Когда Эстер заговорила, я услышал голос, которого страшился: тот самый голос, столько дней наводнявший мой сон кошмарами и обративший мои надежды в пепел.

— Все вокруг залито ослепительным светом, будто они смотрят прямо на солнце. Старики и молодые, взрослые и дети сгорают дотла, их кости рассыпаны по сухой растрескавшейся земле. Выжившие корчатся в расщелинах между скал и забывают, как плакать. Осенний дождь сыплет на залитый кровью город… — Ее голос был осипшим после сна, а дыхание — зловонным.

Я отвернулся и закрыл глаза.

Мильтон подошел вплотную к кровати. Теперь и он наверняка чувствовал запах — несвежих простыней, давно немытого тела и солоноватый запах моря.

— Что ты видишь? — спросил он.

— Все, — прошептала она. — Всю жизнь человека. — Брови Эстер сошлись на переносице, словно само это видение причиняло ей боль.

Голос Мильтона дрожал от волнения.

— Ты говорила о городе, залитом кровью. Что это за город?

— Тебе нравятся города, Джон Мильтон?

Удивленное «ах» невольно сорвалось с губ моего наставника.

— Да, — ответил он.

Мне захотелось прервать их, сказать, что сейчас не время вести пустые беседы, они не помогут нам выяснить то, ради чего мы собрались здесь.

— Я покажу тебе богатый город, где улицы вымощены золотом, — хрипло произнесла она.

— Где он находится?

— Ты хотел бы увидеть его? — последовал быстрый вопрос.

— Да.

— Тогда смотри! Тебя ожидает тьма!

Эстер шевельнула рукой. И хотя она всего на несколько дюймов приподняла ее над одеялом, Мильтон отшатнулся, как от удара, и схватился за глаза. Он отчаянно тер их кулаками, словно в лицо ему швырнули пригоршню песка.

Я бросился к Мильтону. Тот попятился и рухнул на стул.

— Что с вами, сэр? Что случилось?

Мильтон корчился, разинув рот в беззвучном крике.

Я схватил его за запястья, пытаясь заставить разомкнуть руки. Он сопротивлялся.

— Ну же, говорите, что происходит?! — рявкнул я.

Когда, приложив немало усилий, я все же сумел отвести его ладони от лица, то увидел, что глаза Мильтона широко раскрыты, а подернутые мутной пленкой зрачки закатились наверх. Мой учитель ослеп.

Вскрикнув, я обернулся к Эстер, но ее кровать была пуста — лишь скомканное одеяло и сбитая простыня, — а еще через секунду хлопнула дверь. И я услышал, как ключ повернулся в замочной скважине.