Я не могу спать. Каждую ночь, едва коснувшись головой подушки, я проваливаюсь в кошмары. Беспокойно ворочаясь с боку на бок и дрожа всем телом, я представляю, как земля продолжает свое вращение и с каждым бесконечно тянущимся часом приближается восход солнца.

Мэри лежит, повернувшись ко мне спиной и закутавшись в одеяло. Она тоже не спит. Мне ничего не стоит коснуться ее рукой — вот она, рядом, эта женщина, которая всегда была мелодией моей жизни, но сейчас нас разделяет боль. Слова, которые она хотела бы произнести — и, я знаю, никогда не произнесет, — возвели между нами неприступную стену, и мне не под силу преодолеть ее.

— Том, хватит вертеться, — ворчит она сонным голосом.

Я переворачиваюсь на спину и пытаюсь заставить себя лежать смирно. Уставившись в потолок, считаю. На небе висит желтая восковая луна, но она расположена так низко, что свет не проникает в окно, тьма в комнате такая густая, что я теряюсь и не могу понять, открыты мои глаза или закрыты. Я до боли зажмуриваю веки.

Не знаю, сколько проходит времени, но, кажется, я задремал, и на этот раз обошлось без сновидений. Я не хочу просыпаться, но что-то настойчиво будит меня, словно моя душа связана с этим миром прочной нитью и чья-то нетерпеливая рука дергает и дергает за нее. Безумный вопль выдергивает меня из полусна, сердце подпрыгивает, кровь бешено стучит в висках. Проходит еще несколько секунд, прежде чем я понимаю, что это свистит ветер за окном. Внезапно раздается грохот. Я подскакиваю на постели, все еще не до конца проснувшись. Где я? Сколько мне лет? И что это задом?

Я мысленно бросаю якорь, который удерживает меня в реальности, — ты старик — и смотрю на потолок: похоже, звук доносится с верхнего этажа и напоминает то ли звон разбившегося стекла, то ли треск дерева. Скорее всего, ветром распахнуло окно в одной из гостевых спален. Или раскололся ствол старого каштана в саду? В любом случае ничего, о чем следовало бы беспокоиться. Да, в обычной ситуации такие вещи не повод для беспокойства. Звук повторяется вновь. Теперь он похож на стук, но уже не такой громкий.

Я натягиваю халат и шепчу Мэри, чтобы она оставалась в постели.

— Я все равно уже не сплю, — отвечает она. — Попробуй тут усни. — Мэри тоже накидывает халат и следует за мной.

Окно действительно распахнуто настежь. Сражаясь со створкой и налетающим снаружи ледяным ветром, я щурюсь и поглядываю в темноту. Поначалу в ночном мраке невозможно ничего рассмотреть, затем из-за туч выплывает луна, и я вижу наш дряхлый сарай во дворе, который угрожающе подрагивает при каждом новом порыве. Но тут рваные облака вновь заслоняют свет. Так повторяется раз за разом, луна похожа на факел, который то гасят, то зажигают. Деревья, выстроившиеся вдоль низкой каменной стены сада, раскачиваются и скрипят, в неверном лунном свете их ветви напоминают вскинутые вверх руки.

— Томас, чего она хочет? — Голос Мэри тонет в этой какофонии свиста и скрипа.

— Оно, — резко, слишком резко, поправляю я.

— Что ты имеешь в виду?

— «Оно», а не «она». Это существо — не моя сестра. — Справившись наконец со створкой, я захлопываю окно.

— Боже мой, Томас! — Мэри срывается на крик. — Разве я не была тебе хорошей женой? Все эти годы, когда приходилось скрывать и прятать ее, разве я не была рядом?

Мне становится больно, когда Мэри начинает кусать собственный кулак. Она дрожит с головы до ног.

— Разве я не… не сдалась? — Мэри говорит сама с собой. — Нет, это несправедливо. — Жена снова вскидывает на меня глаза. — Этому нужно положить конец! Томас, это должно прекратиться!

— Давай вернемся в постель, — умоляюще шепчу я и пытаюсь обнять ее и притянуть к себе.

Но жена отстраняется.

— Неужели мы так никогда и не покончим с этим? — повторяет Мэри.

В потемках я не вижу ее лица, но без труда могу представить неровный румянец на щеках, глубокие тени под глазами и расширенные зрачки.

— Пойдем спать, жена.

На улице начинается буря.

* * *

Ветер обрушивается на крышу и молотит по окнам, грозя перебить нее стекла. Я закрываю их деревянными ставнями Вскоре ветер превращается в настоящий ураган, полный ярости, которая никак не может исчерпать себя, пролившись дождем.

Буря не стихает. День за днем продолжается этот гневный вопль. Ветер гудит в дымоходе, словно рвущийся в дом голодный зверь. Столбик барометра стремительно падает. Никогда в жизни я не видел, чтобы он стоял так низко. Каждое утро Мэри остается сидеть на кухне, бледная и измученная, а я отправляюсь в мансарду и заделываю дыры в крыше — там, где отлетела черепица. Если мы отваживаемся выйти за порог, то находим ее осколки в сотне ярдов от дома. Но чаще не находим вовсе.

Каждый день, когда я прихожу, чтобы накормить ее и почитать, она смотрит на меня ясным взором, ничуть не обеспокоенная творящимся вокруг хаосом. Когда я заделываю очередную дыру в потолке, она провожает меня глазами, ослепительно-голубыми, как летнее небо, которого нам, пожалуй, не видать.

«Это не прекратится, — написано в ее взгляде. — Не остановится, пока вы не сдадитесь».

— Я не сделаю этого, — не выдержав, говорю я на четвертый день и подхожу к ней вплотную. В нос ударяет запах соленых брызг и морских водорослей. Запах такой сильный, что у меня перехватывает дыхание. Я перевожу дух и склоняюсь к самому ее лицу: — Нет!

Ее хохот несется по лестнице вслед за мной.

* * *

На шестой день утром я укрываюсь у себя в кабинете и берусь за чтение Буньяна[66], точнее — пытаюсь читать. За предыдущие два дня ветер окончательно взбесился. Старый сарай не выдержал и рухнул, доски и куски штукатурки раскиданы по всему двору. В воздухе полно мусора, который кружится в бешеном вихре, разлетаясь на многие мили вокруг. С неба падают сломанные ветви деревьев, как будто ведьмы, собравшиеся на свой шабаш, танцуют над облаками, а прутья от их метелок сыплются нам на головы. На рассвете нас снова разбудил звон разбитого стекла: несмотря на закрытые ставни, на втором этаже распахнулось еще одно окно. Когда я поднимаюсь туда, то нахожу кусок шпалеры, торчащий в развороченном окне. Мы не выходим из дома, опасаясь, что нас унесет бурей, как осеннюю листву.

Я молюсь, чтобы не сорвало крышу. На последних словах молитвы возвращается знакомое жжение в груди. Легкие сжимаются, и я начинаю хрипеть. Жжение расползается по всему пищеводу, руки немеют. Я поднимаюсь с кресла, но колени подламываются, и я едва не падаю обратно на сиденье. Однако усилием воли заставляю себя двигаться.

Я ковыляю на кухню. Мэри ощипывает бекаса к ужину. Она почти закончила, перед ней возвышается кучка пестрых желтовато-коричневых перьев. Кухня — самое безопасное место в доме. Здесь нам кажется, что мы защищены от хаоса, творящегося снаружи. Если, конечно, не считать гула в дымоходе — проникающий туда ветер то и дело норовит затушить огонь в очаге.

— Мэри…

Она оборачивается на мой голос.

— Что случилось? Ты белый как полотно!

— Сердце сдавило. — Я тяжело опускаюсь на лавку и с силой прижимаю кулак к груди: — Вот тут. Ничего, просто надо немного подождать…

Мэри подходит ко мне. Я вижу — она напугана моим приступом. Жена приседает передо мной на корточки и берет мои холодные руки в свои.

— Давай я заварю настой из меда и мальвы, это поможет снять напряжение.

Я с благодарностью киваю. Пока греется вода, Мэри садится за стол и мастерски, одним движением, пригибает голову бекаса к животу, а затем связывает вместе клюв и лапы птицы. Я делаю несколько глубоких вдохов. Боль постепенно стихает. Ощущение, что грудь сдавили тисками, проходит.

— Все, отступило, — говорю я, чувствуя, что снова могу нормально дышать.

Мэри наливает в кружку кипяток и принимается готовить настой. Она проворно движется по кухне, открывает ящик буфета, где у нее хранится все необходимое для таких случаев. Затем возвращается в тот угол, где сижу я, и подносит кружку к моим губам.

— Пей, — командует она.

Я вдыхаю сладкий аромат меда, смешанный с горьковатым запахом трав. Напиток обжигает язык. Я встречаю в глазах жены выражение чуть более мягкое, чем привык видеть в последние дни, — оно похоже на сочувствие — дар моей Мэри, которого я жажду и одновременно страшусь.

— Пусть немного остынет, — говорю я.

— Но потом ты выпьешь?

Я обещаю выпить снадобье до последней капли. Хотя это, скорее, для ее спокойствия. Когда тело сдает, не найдется лекарства, чтобы исцелить его. Нет такого зелья, которое могло бы помешать Господину Жатвы собрать причитающийся ему урожай.

Забрав кружку с собой, я возвращаюсь в кабинет. Отвар остывает, я быстро выпиваю его и снова открываю моего Буньяна.

Однако сегодня все мои попытки продолжить чтение тщетны. Проходит минут пятнадцать, а я по-прежнему смотрю на первую страницу, не в силах сосредоточиться. Беспрерывное завывание бури само по себе нагоняет тоску, но, ко всему прочему, на меня вдруг накатывает свинцовая усталость.

Я опускаю книгу на стол, придавливаю страницу гладко отполированным камнем, чтобы она не перевернулась, и прикрываю глаза ладонями. Лишившись таким образом одного из чувств, я лучше осознаю все остальное: свист ветра за окном, ровное биение крови на кончиках пальцев и странное ощущение, будто мое тело плывет в пространстве.

Я убираю руки, смотрю в книгу и усиленно моргаю, но длинная строка подзаголовка колышется, словно отражение в неспокойной воде: «Путешествие пилигрима из этого мира в мир грядущий, написанное…» Я понимаю, что не смогу прочесть до конца. В воздухе кружат пылинки или ветер выдувает сажу из камина? Я тру глаза кулаками и смотрю — не осталось ли на коже черных пятен. Ничего. Но сами руки выглядит странно — они невероятно длинные. Комната плывет в зыбкой дымке и кружится как волчок. Я проваливаюсь в рыхлую землю все глубже и глубже. Хочу удержаться на поверхности, но вдруг оказывается, что я тону не в почве, а в густой воде и цепляюсь за мои собственные легкие. Бешеная круговерть света и тени, течений и водоворотов уносит меня вниз, вниз, вниз…

Я поднимаюсь из-за стола и делаю несколько шагов. Пол подо мной накренился и качается, словно корабельная палуба. Я хватаюсь за стену, пытаюсь выкрикнуть имя Мэри, но из горла вылетает лишь слабый хрип. На полпути между кабинетом и кухней я падаю, и вижу, как Мэри появляется на пороге кухни. Она смотрит на меня, но я не могу прочесть выражение ее глаз. Я тяну руку — помоги мне, — но она не двигается с места. Жена продолжает стоять в дверном проеме, покачиваясь с носков на пятки и крепко зажав уши ладонями, словно защищаясь от какого-то звука или голоса, который не желает слышать.

Я понимаю, что мне дали какое-то зелье. Но почему… «О, Мэри, нет! Нет…»

Мэри разворачивается и отступает к очагу. Шаг, два, три. Ветер опять загасил пламя, но сама печь все еще горяча, поэтому Мэри действует осторожно, когда, склонившись над железным подносом для дров, прикасается к кирпичной кладке. Ее согнутая спина частично заслоняет мне обзор, но я замечаю, как жена ловко поддевает кончиком ножа один из кирпичей, вытаскивает его, откладывает в сторону и извлекает из образовавшейся полости какой-то предмет. Что это звякнуло? Что за предмет в руках у Мэри? Он весь покрыт ржавчиной и красной кирпичной пылью.

Связка ключей!

Сжимая в одной руке ключи, а в другой нож, она направляется к лестнице, но какая странная у нее походка, словно какая-то внешняя сила принуждает Мэри делать каждый шаг.

— Ты не можешь… не должна… — Слова рассыпаются у меня на языке.

Я проваливаюсь в темноту.

* * *

Я выныриваю на поверхность. Разлепить веки — адская мука. Несколько мгновений я покачиваюсь на волнах, как щепка от разбитого корабля, не помня, что со мной случилось.

Постепенно туман рассеивается. Интересно, то, что я видел, прежде чем погрузиться в небытие, происходило на самом деле? Или это какая-то дикая галлюцинация? Я пытаюсь сесть. Движения замедленные, словно я нахожусь под водой, чувства притуплены, руки и ноги не слушаются. И только страх сохраняет прежнюю остроту. Колени у меня подгибаются, сердце скачет, а расстояние от кухни до мансарды, должно быть, миль двадцать.

Я опоздал?

Дотащившись до двери, я прислоняюсь к косяку. Передо мной холл и нижняя площадка лестницы. Взобраться по этим ступеням — невозможный подвиг. Но что это, очередная галлюцинация или стены дома и правда начали дрожать?

С каждым шагом я все ближе и ближе к Мэри. Я хватаюсь за эту мысль, как за соломинку. Передо мной проплывают картины: Мэри поднимается по лестнице, она идет медленно, словно зачарованная, сжимая в кулаке нож.

Задыхаясь и хрипя, я добираюсь до верхней площадки. Дверь, ведущая на вторую лестницу, приоткрыта. Совсем чуть-чуть, небольшая щель. Вопреки тому, что видят мои глаза — Мэри отперла замок одной из своих отмычек, — мой разум отвергает увиденное: нет-нет, дверь, конечно, заперта, а ключ лежит у меня в кармане. Но. увы, она открыта, а свечи, освещающие лестничный пролет, не горят.

Я толкаю дверь. Она распахивается, ударяясь об стену. На меня обрушивается свирепый порыв ветра. Я доползаю до третьей ступеньки, перевожу дух и преодолеваю остаток пути. Вихрь, гуляющий по мансарде, хлещет, словно бичом. Запаха морской соли больше нет, вместо него едва уловимый медный запах крови. Краем глаза я замечаю тусклый отблеск стали. В углу на лавке сидит Эстер, а позади нее стоит Мэри, приставив нож к горлу нашей пленницы. Устрашающего вида штука с остро отточенным лезвием. Другой рукой Мэри вцепилась в волосы Эстер и запрокинула ей голову, как животному, которому собираются перерезать глотку. Лицо моей жены — сплошная маска боли, а кожа серовато-белая, как у покойника. Зато руки усыпаны малиновыми каплями — яркие, они напоминаю цветы, которые Мэри так нравится выращивать у нас в саду.

Пол залит кровью моей сестры. Она просачивается в щели между досками и ползет ко мне. Я поскальзываюсь в густой луже и неловко падаю на бок. Кровь теплая и липнет к ладоням.

«Нет, Мэри! Нет! Остановись!»

Мэри не отвечает. Ужасные крики вылетают из ее рта.

Я не могу понять, откуда льется кровь. И только теперь осмеливаюсь взглянуть на Эстер. Посреди хаоса — завываний ветра, диких рыданий Мэри, льющейся рекой крови — она само спокойствие. На ее гладком лбу ни единой морщинки, а в глазах нет и намека на страх или гнев. Связанные веревкой руки лежат на коленях, на правой видна длинная — от запястья до локтя — рваная рана.

Я поднимаюсь с пола, подошвы башмаков скользят в кровавой жиже, и протягиваю руки к жене:

— Мэри, дорогая, иди сюда. Оставь ее, иди ко мне.

Мэри дрожит всем телом, зажатый в кулаке нож прыгает возле горла Эстер.

— Не надо, любовь моя. — Я делаю шаг вперед. — Именно этого она и добивается.

В расширенных, полных безумия глазах жены мелькает тень сомнения.

— Она хочет, чтобы ты освободила ее. И жаждет превратить тебя в убийцу. Но я не позволю взвалить на тебя это бремя. Оно мое, и только мое. Я должен принять решение. — Произнося эти слова, я смотрю на сестру. Ее взгляд пронзает меня, словно острие кинжала. — Ты слышишь меня? Я должен принять решение. И тогда все закончится.

Пауза длится целую вечность. Затем нож со звоном падает на пол. Мэри отпускает волосы Эстер и отступает. Она пятится до тех пор, пока не упирается в стену. Мэри прижимается затылком к стене и горько рыдает.

Ветер стихает.

Во сне ко мне часто приходят умершие. Джоан. Джон Резерфорд. Мильтон. Мой отец. Они стоят в ожидании на далеком берегу Ахерона[67]. Я приветствую их как людей, с которыми вскоре увижусь вновь. И волнуюсь, словно мальчишка: как бы они не вспомнили мои грехи.

Отец протягивает ко мне руки. После смерти сила вернулась к нему, он стал таким, каким я помнил его с детства: высокий и серьезный, добрый и мудрый. Рядом с отцом стоит Мильтон. По какой-то неведомой мне причине облик поэта остался прежним, здоровье и молодость не вернулись к нему. Он все тот же слепой старик, исхудавший, с тонкими, как пух, волосами, каким я видел моего учителя в последние годы его жизни. Голос Мильтона плывет ко мне над речным потоком: «Помни, у тебя есть свободная воля. Помни!»

Сюжет сновидения развивается всегда одинаково: я вступаю в реку, надеясь перейти ее вброд. Стелящийся над водой туман поднимается все выше и выше, окутывая меня по пояс. Течение сильное и холодное. Я продолжаю идти, но башмаки цепляются за каменистое дно и вдруг становятся неподъемными, словно на них налипли огромные комья грязи. Я рвусь изо всех сил к людям на противоположном берегу, а они отчаянно машут мне и кричат: «Назад! Поворачивай назад! Он еще не закончил с тобой!»

И тут что-то большое и грозное начинает ворочаться под поверхностью воды в самом центре реки. В этот момент я просыпаюсь, задыхаясь и дрожа.

Я должен принять решение.