Мир замер и погрузился в тишину. Пока я спускался в подземелье с бумагой, на которой Мэйнон с неохотой нацарапал свою подпись, небо очистилось от низких ватных облаков. Бледная луна освещала припорошенную снегом землю, бегущую под копытами коня. По обеим сторонам дороги тянулись бесконечные поля, пустые и унылые. Над головой в черном небе мерцали морозные звезды. Мир в эту ночь мог быть сотворен заново — такой свежестью и чистотой дышало все вокруг.

Теперь, когда Мэри сидела передо мной в седле, я ощущал давно забытое чувство умиротворения. Она не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули тюрьму, даже после того, как я рассказал, каким образом удалось освободить ее. Казалось, она настолько привыкла находиться в компании собственных мыслей, что иного общества ей и не требовалось. Мэри мерно покачивалась в такт движениям лошади. На ней было тонкое платье, но теплый плащ, полами которого я закутал мою спутницу, согревал нас обоих. Мы миновали несколько мостиков над канавами, рощицу, где ветви деревьев были густо облеплены инеем, а Мэри по-прежнему молчала. Я искренне восхищался ее умением пребывать в тишине.

Возле пустоши Белая Лошадь мы повернули на юг. Поначалу я намеревался проехать еще милю к востоку и заглянуть в имение к Резерфорду, но затем передумал. Мысль об Эстер сводила меня с ума, хотелось как можно скорее оказаться на ферме. Однако наше путешествие домой занимало больше времени, чем дорога в Уолшем, поскольку теперь Бену приходилось нести двоих.

— А знаешь, я не отказался бы выслушать твою историю, — прервал я молчание, когда мы выехали к реке и двинулись вдоль берега, удаляясь от города в сторону моря. — После моего возвращения домой… у нас там полная неразбериха. Думаю, немного правды не помешает.

Я почувствовал, как напряглись ее спина и плечи. Затем она заговорила тихим голосом:

— Это история, в которую я и сама с трудом верю. Сомневаюсь, что ты поверишь в нее.

— Разве мои поступки не доказали обратное? Да, поначалу я вел себя как самоуверенный дурак, но сейчас, думаю, настало время начать доверять друг другу.

— Очень хорошо, — согласилась она. — И с чего же мне начать? — Слова Мэри звучали многообещающе, но на самом деле — я чувствовал это — она все еще не доверяла мне, ее тон был резким и настороженным.

— С самого начала. Кто ты и откуда?

— Из Лондона. Мой отец был кузнецом. Он считался искусным мастером, его работа пользовалась спросом. В то время моя семья жила в достатке.

— Как звали твоего отца?

— Эдвард Мур. Мы жили в Саутуарке[49]. Помню, как у нас любили травлю быков[50]. Собаки вцепляются в животное мертвой хваткой… Ну ты знаешь. Я ненавидела это развлечение. Но вообще-то я немного помню из тех времен. Мне было девять, когда мы переехали в Клеркенуэлл[51], потому что отец боялся чумы[52]. И оказался прав. Примерно через год он заболел сам, а за ним и мать. Оба ушли в считанные дни. У меня на руках остался малютка Генри. Да я и сама была еще ребенком. А отец… он увлекся азартными играми и пустил на ветер почти все наши сбережения.

Мэри говорила ровным деловитым тоном, но за ее напускным спокойствием скрывалась боль.

— И как же вы жили?

Когда Мэри упомянула чуму, я вспомнил Элизабет, но воспоминание было коротким и быстро исчезло. Даже черты ее лица стерлись из моей памяти — то, что я считал любовью, оказалось мимолетным увлечением, которое схлынуло, как морской прилив.

— Я побиралась, — просто ответила она. — Держала на руках младенца и просила милостыню. Пока Генри был маленьким, мы справлялись, но потом он подрос и уже не вызывал прежней симпатии у прохожих. Подавать стали хуже, и мне пришлось искать другие способы, как прокормить его и себя. — Мэри пожала плечами. — И тогда я овладела кое-каким ремеслом.

— Каким ремеслом?

Она помолчала, затем набрала полную грудь воздуха, словно решившись быть честной до конца, и заговорила:

— Отец научил меня обращаться с металлом и разбираться в разных сложных механизмах: например, чинить часы. Ну а когда настала нужда, я поняла, что могу найти моим знаниям несколько иное применение.

— Что за применение?

— Отмычки.

Когда я, потеряв от изумления дар речи, не ответил, Мэри рассмеялась:

— Ну да, я стала воровкой. Но заниматься таким ремеслом в Лондоне было бы слишком рискованно. Поэтому мы с Генри переезжали из города в город. Я присматривала богатые имения или дома зажиточных фермеров, вроде твоего, и обчищала их. Так мы добрались до Нориджа. Однако таскать за собой Генри становилось неудобно. Я решила поискать место, где мы могли бы поселиться. Люси предложила нам крышу над головой. Само собой, она хотела, чтобы я работала на нее, но раздвигать ноги для вонючих мужланов, которых она называла «клиентами», я не желала. И мы договорились: я отдаю ей половину своей выручки, а она в мое отсутствие присматривает за Генри. Я назвалась вымышленным именем: не хотела, чтобы дурная слава борделя Люси Беннетт тянулась за нами, поскольку все еще надеялась, что однажды мы с братом уйдем оттуда и начнем новую жизнь.

— Люси держала слово?

— По большей части да. Хотя Люси не переставала твердить, как сильно ее клиенты интересуются мной и что такая «чистая» девушка, как я, могла бы удовлетворить запросы таких развратных дураков вроде Мэйнона, которые не могут отказать себе в удовольствии посетить бордель, но при этом опасаются оспы и французской болезни[53]. Но я не собиралась становиться игрушкой для ее клиентов. Я видела, что они делают с девочками и сколько лекарств потом уходит на то, чтобы лечить их. Видела и младенцев, появляющихся на свет слабыми и больными, которые умирали через несколько дней после рождения. Нет, такая жизнь была не по мне.

— И ты предпочла воровать? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

— Предпочла? — Мэри откинула голову и расхохоталась. — Предпочла пробираться в дома богатеев, задабривая их сторожевых псов кусками мяса, и улепетывать от ночных сторожей, которым случалось набрести на незапертую дверь и заподозрить неладное? Постоянно рисковать, зная, что если однажды меня схватят, то вздернут на виселице. Да, предпочла это грязным объятиям мужчин, один за другим приходящих в мою комнату, и ранней нищенской смерти — да, я предпочла воровать. А кто выбрал бы иное? Подумай, прежде чем судить меня. К тому же я хотела другой, лучшей жизни для Генри, и я откладывала, сколько могла. Я с радостью бросила бы свое ремесло, но сперва нужно было накопить достаточно для нас обоих.

Уже тогда Мэри умела пристыдить меня так, что я чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, хотя за годы, что мы прожили вместе, она не часто пользовалась этой своей удивительной способностью.

— Да, конечно, Мэри, прости. — Я залился краской. — Я не вправе судить. Твой выбор — это твое дело.

— Нет, и твое тоже, — снова усмехнулась Мэри. — Я планировала ограбить твой дом, а кончилось тем, что поселилась в нем.

— Ах вот оно что. Итак, в твоей истории появляется мой отец. — Упоминание об отце болью отозвалось в сердце, мой голос дрогнул.

— Да, он поймал меня, — чуть тише сказала Мэри, словно чувствуя горечь моей утраты.

— Каким образом?

— Обычно я дожидалась, когда обитатели дома отправятся спать. Люди в деревне ложатся рано и спят крепко. Поэтому достаточно затаиться где-нибудь неподалеку от намеченного особняка, а когда стемнеет, приниматься за дело. У твоего отца на дверях надежные замки, и все же одна из моих отмычек подошла.

— У тебя много отмычек? — спросил я. Мне всегда было интересно, каким образом воришки управляются с замками.

Мэри пожала плечами.

— О, в этом и состоит хитрость. Разновидностей замков не так уж и много. Носи с собой достаточное количество ключей, и можно не сомневаться — один из них непременно подойдет. Ну так или иначе, я вошла в дом, обыскала нижний этаж, но ничего ценного не нашла, и также — ничего похожего на денежный ящик. Известно, что многие фермеры хранят денежные ящики в спальне под кроватью. И я отправилась на второй этаж. Это риск. Но я и так уже слишком далеко зашла, и отступать было поздно.

Я вспомнил связку ключей, обнаруженную в спальне под отцовской кроватью. Тогда находка привела меня в замешательство. Но теперь-то понятно, что это были за ключи.

— Трудно поверить, что можно войти в спальню к человеку, а он этого не заметит, — с сомнением заметил я.

— Ничего сложного, — возразила Мэри. — Если мужчина громко храпит, значит, сон его крепок.

— Но ты все же разбудила отца?

— Нет. Я с самого начала допустила ошибку — решила, что он уже лег в постель. Но, войдя в комнату, поняла, что там пусто. Я хотела убежать, и вот тут-то он меня и сцапал.

— И что он сделал?

Мэри помолчала. Затем сказала с тяжелым вздохом:

— Это самая постыдная часть истории.

— Почему?

— Твой отец знал, что, если отдаст меня констеблю, виселицы мне не миновать. И он этого не сделал. Но зажег лампу, согрел сидр, отрезал ломоть хлеба и, усадив за стол, рассказал о милосердии Бога, о месте и важности всякого творения в Его мире. — Голос Мэри дрогнул, я и сам был охвачен эмоциями. К горлу подкатил тугой ком, что-то горячее нестерпимо давило на веки изнутри, внезапно из глаз моих хлынул неудержимый поток слез. Я попытался сдержать их, но Мэри услышала, как я хлюпаю носом, и обернулась. Я извинился.

— Он был самым добрым человеком на свете, — мягко сказала она. — Неудивительно, что ты скучаешь по нему.

— И что было дальше? — спросил я, вскидывая глаза к ночному небу и фокусируя взгляд на луне.

— Он предложил честную работу и крышу над головой. Поначалу я отказывалась, потому что не верила, что кто-то может просто так позаботиться обо мне, не желая ничего получить взамен. Но твой отец снова заговорил о служении Богу и о Его воле. Он сказал, что Бог любит меня. А еще сказал, что это не случайность — ему захотелось пить, он встал, чтобы принести кружку воды, и нашел меня. И если я сейчас откажусь, то, возможно, буду действовать против воли Боги и того плана, который у Него есть на мой счет.

— Однако Генри ты оставила у Люси?

— Я не могла злоупотреблять щедростью твоего отца. Он и так был слишком добр ко мне. Хорошо платил за работу и никому не сказал, даже твоей сестре, при каких обстоятельствах познакомился со мной. Часть денег я отсылала Люси на содержание Генри и понемногу откладывала. Надеялась со временем забрать брата и найти место для нас.

Мэри упомянула сестру, и я осмелился наконец задать тревоживший меня вопрос:

— А что Эстер?

— Я и пытаюсь рассказать о твоей сестре, но… это не так-то легко сделать.

— Думаю, настала пора выложить все начистоту. Итак, что с ней?

— Да, конечно. — Мэри кивнула. — Эстер не делала мне ничего плохого, во всяком случае поначалу. Я видела, что мое присутствие в доме ей не по душе, что, в общем, и понятно. Она тревожилась за отца, боялась, что я каким-то образом обману его, и, думаю, была просто сбита с толку. Эстер спрашивала меня, кто я и откуда. Я ответила, что из Лондона, приехала в поисках работы — в каком-то смысле так и было. Но, кажется, она не поверила. А внимательное отношение твоего отца ко мне вызвало у Эстер ревность.

— Она плохо с тобой обращалась? — спросил я, вспомнив тот ужасный голос, которым разговаривало со мной чудовище.

На самом деле в течение всего дня я ни на секунду не забывал о нем. Интересно, Мэри тоже слышала этот голос?

— Я бы так не сказала. Эстер вела себя крайне сдержанно. И благочестиво. Но вскоре я почувствовала что-то неладное в ее поведении.

— Что именно?

— Разные мелочи. Например, она следила за мной. Находясь в доме, я часто ловила на себе ее пристальный взгляд. А иногда, наоборот, казалась отсутствующей. Даже не сразу реагировала, когда обращаешься к ней. Однажды я зашла в ее спальню и отчетливо почувствовала запах подгнивших морских водорослей. Я обыскала всю комнату — и ничего. И животные в ее присутствии вели себя странно — собаки и лошади просто шарахались от Эстер. Джоан, кстати, тоже сторонилась твоей сестры.

— Джоан объяснила почему?

— Сначала нет. Она была робкой девушкой. Но потом призналась, что рядом с Эстер ей становится холодно. А в голову лезут мысли обо всех дурных поступках, которые она совершила. Джоан посоветовала заглянуть к Эстер ночью, когда та спит. Дескать, я увижу кое-что необычное.

— Что именно?

— Джоан отказалась давать какие-либо пояснения, просто сказала — загляни к ней. Я так и сделала. Прошла неслышно по коридору и приоткрыла дверь в спальню. И… прости…

— Что?

Мэри сделала глубокий вдох.

— Ладно, думаю, ты должен знать правду… Я заглянула в комнату и увидела, что Эстер находится в каком-то припадке — она билась в судорогах, изгибаясь всем телом. С губ слетали слова на каком-то непонятном языке. И смех… ужасный хохот, будто из самой адской бездны.

Я сам был свидетелем припадка, который описала Мэри, но старательно убеждал себя, что сестре просто приснился кошмарный сон.

— Да, — кивнул я, — мне тоже довелось видеть этот… припадок. Ты рассказала отцу?

— Нет! Как я могла?! — возмутилась Мэри.

— Понимаю, — пробормотал я. Действительно, Ричард Тредуотер приютил Мэри, а она вдруг начнет обвинять его дочь бог знает в чем. — Но кто-то ведь должен был… Джоан могла бы сказать матери, а та — моему отцу.

— Нет, она боялась. Мы обе боялись. Тебе, наверное, трудно понять: когда кто-то выдвигает обвинения против женщины, вроде меня или Джоан — бедной девушки, которая не может постоять за себя, — это одно. И совершенно другое — выступить против человека из более высокого круга. Да никто бы нам и не поверил.

— Да, с этим не поспоришь, — мрачно буркнул я.

— Мы сами предприняли меры: закопали обереги в четырех углах сада и вырезали «ромашки»[54] в нижней части дверных косяков, чтобы твой отец не заметил.

— Ведьмины знаки?

— Да.

— Боюсь, они бесполезны, — вздохнул я. — Эстер не ведьма. Зло, завладевшее ее разумом, имеет иную природу.

— Я просто хотела спасти твоего отца, как он спас меня, — с грустью проговорила Мэри. — Я стала больше времени проводить с ним. Да, признаюсь, я сыграла на его добрых чувствах и позволила мистеру Тредуотеру видеть во мне старшую дочь. Я старалась не оставлять его одного, чтобы зло, исходящее от Эстер, не причинило ему вреда. И это было моей ошибкой: недоверие Эстер превратилось в ненависть.

— И что она сделала?

— Она следовала за мной неотступно, как тень. Однажды обвинила в краже, будто бы я стащила какие-то безделушки у нее со стола. А в другой раз назвала меня ведьмой. Вот тогда-то я и поняла: впереди нас ждут большие неприятности. Я велела Джоан сделать вид, что она на стороне Эстер и верит ее наветам. Нельзя было допустить, чтобы Джоан лишилась места.

— А потом они пришли за тобой? — закончил я.

Мэри кивнула.

— Мой отец на тот момент был еще здоров?

— Да. Когда они явились, он поссорился с Эстер. Сказал, что обвинения были сделаны из зависти и что она больше не дочь ему. Эстер была в полном смятении. Но я верю, что… — Мэри сделала паузу, подыскивая слова, — верю, что она искренне считала меня ведьмой.

— Ты рассказывала эту историю Мэйнону?

— Нет, — твердо заявила Мэри. — Ничего хорошего из этого не вышло бы. Нас обеих приняли бы за ведьм. К тому же я не могла допустить, чтобы кто-нибудь заинтересовался моим прошлым. Вся моя надежда была на то, что обвинения Эстер рассыплются из-за отсутствия доказательств.

— В результате так и произошло. Но сперва тебе пришлось пострадать из-за интриг Мэйнона. — Я подумал об израненных в кровь ногах девушки, о ее синяках и ссадинах. Сердце мое заныло, я с трудом подавил искушение покрепче закутать ее в плащ и прижать к груди. — Мне очень жаль.

— Мне тоже. Но, боюсь, впереди нас ждут гораздо более серьезные проблемы.

— Это мои проблемы. Тебе нет нужды думать о них, — тяжело вздохнул я. — Сейчас моя задача — вернуть тебе брата, а затем… найти способ, как помочь сестре. А ты, куда ты пойдешь?

Голова Мэри поникла.

— Не знаю, — тихо ответила она.

Я колебался, прежде чем снова заговорить: не смел надеяться, что Мэри согласится.

— Если вы, ты и Генри, в состоянии оставаться под одной крышей с Эстер, можете пожить на ферме столько, сколько захотите.

— Давай сначала доберемся до фермы, — грустно улыбнулась Мэри, — а там посмотрим.