Я принялся изо всех сил растирать побелевшие щеки Генри. Затем сгреб его в охапку и прижал к себе, надеясь согреть теплом своего тела. Он лежал, свернувшись клубочком, под нижними ветвями живой изгороди. Несколько красных ягод калины запутались у него в волосах, словно капельки крови. Генри удалось спрятаться так, что его никто не сумел бы найти, но мне повезло — я приметил мальчишку, выволок из-под кустов и, подхватив на руки, побежал в конюшню.
— Гуппи, ко мне! Иди сюда, дружок!
Мастиф отца резвился во дворе, словно щенок, охваченный восторгом от летящих с неба белых хлопьев. Но, едва заслышав мой зов, пес скачками понесся в конюшню и протиснулся всей своей огромной тушей в стойло. Я подсунул Генри под теплый бок собаки, а с другой стороны навалился на него собственным телом. Гуппи высунул мясистый язык и радостно облизал лицо мальчика.
Дыхание Генри было слабым, но ровным. Я принялся тормошить его. Постепенно сознание возвращалось к нему, а когда он совсем очнулся, то начал дрожать как осиновый лист.
Как долго Генри пролежал там, в снегу под изгородью, и что заставило его сбежать даже из конюшни? Я содрогнулся, представив, какой ужас, должно быть, пережил мальчик. С самого первого дня, как только Генри переступил порог нашего дома, он видел что-то, чего не видели мои глаза. Я проклинал себя за то, что притащил его на ферму. Лучше было бы оставить ребенка под одной крышей со шлюхами, чем заставить жить в этом аду.
— Где… — прошептал он посиневшими губами. Я наклонился ближе, чтобы расслышать. — Где… Мэри?
— А? Какая Мэри? — Я решил, что ребенок бредит.
Но Генри окончательно пришел в себя.
— Где Мэри?
— Кто это? Кого ты ищешь, Генри?
— Мэри. Мою сестру.
Толпа все росла. Снег, припорошивший шпиль собора Святого Николаса, тень которого лежала на площади, куда стекались горожане и обитатели соседних деревень, прекратился, но заметно похолодало. Чем ярче разгорался день, тем сильнее становился мороз. Здесь собрались те, кого особенно захватил призыв преподобного Хейла — портные и плотники, цирюльники и лавочники, горничные и чинные лакеи, служившие в респектабельных домах, вроде дома Хаксли, мелкие фермеры-арендаторы, старики и люди среднего возраста, — все они, закутанные в теплые одежды, с нетерпением ожидали начала процедуры дознания.
Внешность преподобного Хейла[44] как нельзя лучше соответствовала его фамилии: плотно сбитый, налитой, с мясистым красным лицом, он почти не уступал в росте констеблю Диллону. Наблюдая за тем, как констебль выводит Криссу Мур — или Мэри, как теперь мне было известно, — из ворот тюрьмы, священник бормотал что-то себе под нос о губительном влиянии развратных женщин. Я был удивлен, что Хейл не осенил себя крестным знамением, когда Мэри приблизилась к нам.
Священник пристроился рядом с Мэйноном. Вынужденный дать свое официальное разрешение на пытку, судья с хмурым видом следил за шагающей по снегу процессией. По другую сторону от преподобного стоял Вельмут Хаксли. Хейл прихватил с собой флягу с подогретым вином и пару раз успел приложиться к ней. Этих двоих можно было принять за старых школьных приятелей, которые собрались вместе, как в былые времена, чтобы устроить хорошую пирушку и вволю повеселиться. Я же, благодаря моему статусу помощника судьи и продолжающемуся до сих пор совершенно необъяснимому отсутствию Резерфорда, который мог бы оттеснить меня, оказался ближе всех к Мэйнону и, в отличие от остальных зевак, получил возможность слышать разговор между ним и остальными участниками дознания.
Когда Диллон подвел свою подопечную к судье и заставил ее опуститься на колени, я навострил уши. Но, не желая показать, что подслушиваю, наклонился и сделал вид, будто поправляю застежку на башмаке.
— Итак, она по-прежнему не желает разговаривать с нами? — спросил Хейл, словно отец, опечаленный строптивостью своего чада.
При этом в голосе священника проскакивало плохо скрываемое нетерпение родителя, получившего право наказать непослушного ребенка. Мэйнон кивнул, буркнув что-то нечленораздельное.
— Неужели так и не произнесла ни слова с момента ареста? — не унимался Хейл.
— Не совсем так, преподобный. Если помните, она утверждала, что беременна. Однако сегодня вопрос разъяснился.
— Что вы имеете в виду?
— Девушка не беременна.
Я поднял голову, чтобы взглянуть на пленницу, стоявшую на коленях в снегу, скованные кандалами руки она держала перед собой. К моему удивлению, я встретил ответный взгляд Мэри. Несчастную трясло от холода, она была грязная, длинные спутанные волосы облепили голову и висели сосульками по плечам. Но даже в таком виде Мэри поражала своей красотой. Я слышал, как мужчины в толпе перешептывались, а несколько женских голосов стали выкрикивать:
— Какой позор! Поднимите ее на ноги!
Но точно так же красота Мэри вводила в заблуждение. С самого начала я ни секунды не сомневался, что она никакая не ведьма — просто потому, что не верю в существование ведьм, — но в то, что взятая отцом служанка — шлюха, поверил без труда. Будь она сложена чуть менее изящно, не обладай таким идеальным профилем, а ее глаза — будь они хотя бы вполовину менее яркими, я сумел бы удержаться от поспешных выводов. И, возможно, скорей бы разглядел истину.
Но что толку оглядываться на непройденные дороги. Каким бы слепым я ни был тогда, сейчас нужно двигаться вперед по тому пути, который лежал передо мной, туда, куда он вел меня.
Я перенес Генри в свою спальню и положил на кровать, закутав во все одеяла и пледы, какие только сумел отыскать в доме. Он продолжал трястись в ознобе, но когда я начинал расспрашивать, что произошло прошлой ночью, почему он сбежал из конюшни и спрятался под изгородью, мальчик только закатывал глаза и молчал. Однако мое воображение заполнило пробелы. Я с содроганием представил, как Эстер, обнаружив убежище Генри в стойле Бена, надвигалась на ребенка, ее требовательный голос звучал у него в ушах. Но по иронии судьбы ребенок оказался сообразительнее взрослых: Генри сделал то, чего не сумели сделать ни мой отец, ни Джоан, ни миссис Гедж, — он нашел в себе силы сопротивляться голосу и просто убежал.
Эстер осталась на кухне, привязанная к стулу. Перед тем как уйти, я приготовил для нее куриный бульон с яйцом и сливками. Она улыбалась и послушно разевала рот, когда я подносил ложку, и продолжала говорить между глотками. Я предпочел выкинуть ее слова из головы.
Я рисковал, вновь покидая ферму, но выбирать не приходилось: мне нужно поехать в город. В суде меня дожидался Мэйнон, хотя дело было вовсе не в нем. Я мог бы с легкостью найти предлог — болезнь, несчастный случай, нападение грабителей — и отказаться от участия в дознании. И все же я прибыл в Уолшем. Потому что девушка, которую Диллон подхватил под локти и рывком поставил на ноги, была единственной, кто знал правду. Мэри было известно, что произошло у нас в доме, и я должен выяснить это.
Самую очевидную мысль — пойти и рассказать Мэйнону, или Хейлу, или любому, кто захочет выслушать меня, о «преображении» сестры — я отбросил сразу. Любой, кто увидит Эстер в теперешнем ее состоянии, захочет убить бесноватую. Нет, конечно, сперва они прибегнут к обряду экзорцизма, точнее, сделают вид, будто пытаются изгнать злой дух, а потом казнят — повесят или сожгут. Этого я допустить не мог. Единственный шанс сохранить жизнь сестры — сделать вид, что у нас все в порядке, и тем временем постараться самому найти способ помочь ей. Беда лишь в том, что я понятия не имел, что это за способ и где его искать.
Судья и священник продолжали разговор:
— Если женщина не раскаивается в своем распутстве и совершенных злодеяниях, у нас не остается выбора. Хотя она могла бы избежать подобной участи, проявив готовность подчиниться закону и уповать на милосердие Божие. — Глубоко посаженные глаза Хейла были прикованы к Мэри (мне приходилось напоминать себе, что ее зовут именно так).
Я не сумел добиться от Генри толкового ответа по поводу имени его сестры. Мальчик упорно твердил, глядя на меня глазами, полными слез, что у него нет никакой сестры по имени Крисса, а ту, которая всегда заботилась о нем, зовут Мэри.
«Мэри Мур?» — строго спросил я.
Генри утвердительно кивнул. Я подробно описал внешность Криссы. Генри снова подтвердил — да, она выглядит именно так. У меня не было повода усомниться в словах ребенка или считать, что девушка, которую он называл сестрой, не была той же самой, которая теперь стояла перед нами. Ну что же, раз брат зовет ее Мэри, я тоже буду звать ее этим именем.
Итак, дознание началось. По правилам, Мэйнону, как судье, следовало отдать приказ констеблю, но именно Хейл подал знак Диллону, и тот взялся за свою дубинку из ясеня. Однако действовал он без особого рвения. Оно и понятно: констебль Диллон был добрым человеком, а та работа, которую ему сегодня поручили, явно не относилась к разряду добрых дел. Собравшиеся зрители наблюдали, как он шепчет что-то на ухо Мэри, которая, к моему удивлению, с готовностью кивала на каждое его слово. Затем констебль развернул подозреваемую спиной к себе и подтолкнул дубинкой. Мэри качнулась и сделала несколько быстрых шагов вперед. Подол ее коричневого засаленного платья волочился по снегу, а из-под него были видны покрытые ссадинами и покрасневшие от холода босые ноги.
Резкий голос Хаксли взметнулся над сдержанным гулом толпы:
— Существует множество способов, которыми слуги преисподней заманивают нас в свои сети. Им ведомы тайные заклинания и губительные проклятия. Ведьма готова питать собственной грудью сатанинское отродье, но сперва она впускает самого дьявола в свою постель. Мне приходилось наблюдать несколько случаев беснования в Ипсвиче[45]. Довелись вам увидеть этот кошмар, у вас волосы встали бы дыбом. Мы не можем допустить, чтобы подобное произошло в нашем городе. К огромному нашему облегчению, мать и дочь Гедж, вступившие в сговор со злыми духами, покончили с собой в тюремной камере — за это они, несомненно, будут гореть в аду. У нас осталось только это отвратительное создание. И мы выбьем из нее правду.
— Несомненно, выбьем, — пробурчал Мэйнон, наблюдая, как Диллон гонит Мэри по снегу, то и дело подталкивая дубинкой в спину.
Хотя необходимости в этом не было — девушка и так шла достаточно уверенно, что, надо признать, немало удивило меня. Я ожидал, что констеблю придется волоком тащить ее из камеры и применить силу, чтобы заставить подчиниться.
Пока Хаксли говорил свою речь, преподобный Хейл склонился к судье и тихо спросил, так тихо, что мне пришлось напрячь слух:
— Вы говорили с ней о ее брате?
— Да. — Мэйнон уголком глаза покосился в мою сторону. — Она знает, где он сейчас находится.
Теперь понятно, почему Мэри так пристально посмотрела на меня.
— Но она не согласилась принять наше предложение?
— Нет. Но в любом случае, как я уже говорил Хаксли — и мой помощник, который изо всех сил делает вид, что не слушает нас, подтвердит это, — не в моей власти отправить ребенка обратно в бордель, поскольку он находится под покровительством мистера Тредуотера.
В любой другой ситуации, застукай кто-нибудь меня за подслушиванием, я сгорел бы со стыда, но сегодня упрек Мэйнона показался сущим пустяком.
— Прошу прощения, сэр, — бросил я.
— Ничего-ничего. Как поживает малыш Генри?
На языке уже начала складываться какая-то незатейливая ложь, но мысль, неожиданно пришедшая мне в голову, заставила позабыть обо все остальном. Поначалу, когда выяснилось, что судья знает о существовании брата Мэри и о том, что я забрал его у Люси Беннетт, я не обратил внимания на одну вещь: откуда ему известно имя мальчика?
— Неплохо, сэр. Учится работать на конюшне.
События минувшего утра затуманили мой разум. Меня не покидало чувство, будто я бреду по колено в воде.
«Он преградил мне дорогу, и не могу пройти, и на стези мои положил тьму»[46].
Тьма на моем пути стала намного гуще, чем в те времена, когда я был неверующим.
Я задумался. Разве сейчас я перестал быть неверующим? В конце концов, Бог не дал мне никаких особых знаков, никак не проявил Себя: ни голубя, спустившегося с небес, ни раскатов грома, ни грозного сверкания молнии среди туч. Наличие зла — демона, с которым я столкнулся, — едва ли можно рассматривать как доказательство существования добра. Я тряхнул головой: не самый подходящий момент, чтобы предаваться философствованию.
Секунды бежали за секундами, складываясь в минуты, минуты превратились в час, а Мэри все шагала и шагала кругами перед зданием тюрьмы. Констебль по-прежнему подталкивал ее дубинкой, но его движения сделались какими-то рассеянными. Толпа, которая поначалу выкрикивала оскорбления, а кое-кто даже держал наготове комья мерзлой земли, чтобы в любой момент забросать ими ведьму, заскучала. Им не хватало зрелищности публичной порки, или повешения, или хотя бы погружения в воду на позорном стуле. Люди отвлеклись на разговоры, гадая, как долго еще продержится мороз и много ли выпадет снега. Однако Диллон задал довольно высокий темп ходьбы. И вскоре Мэри начала уставать. Шаги ее становились неуверенными, она все чаще замедляла ход, вынуждая констебля подгонять ее грубыми окриками и пинками. И наконец, повернув на очередной круг, Мэри споткнулась и упала. Диллон потянулся за дубинкой, чтобы хорошенько огреть пленницу и заставить подняться, а я, в свою очередь, подался вперед, чтобы помочь ей. Но судья ухватил меня за плечо.
— Стой! — скомандовал он. — Диллон, подними ее. Продолжайте ходить. Прошу тебя, Том, — все еще придерживая меня за рукав, добавил он тихим голосом, который предназначался только для моих ушей, — прошу, доверься мне.
Я повернулся к судье. Что он задумал?
Пытка продолжалась. Диллон, который уже и сам начал замерзать — зубы у констебля отбивали мелкую дробь, а дубинка едва держалась в закоченевших руках, — делался все более раздражительным. Пару раз он даже прикрикнул на Мэри:
— Ну же, девочка! Сознайся в своих преступлениях, и покончим с этим.
Но она молчала.
До заката оставалось не больше часа, хотя солнца и так не было видно из-за плотных снеговых облаков, затянувших небо. А Мэри тем временем все шагала и шагала.
Затем она опять упала. Диллон снова поднял ее. Лицо Мэри превратилось в безвольную маску, уголки губ опустились, казалось, она близка к обмороку. Я вспомнил Генри, лежащего в снегу под изгородью, бледного как смерть, с посиневшими губами. И подумал, что сейчас, когда горделивое выражение на лице Мэри исчезло, их с братом сходство стало гораздо заметнее. Сердце мое разрывалось, стоило несчастной споткнуться. Она спотыкалась все чаще, а круги, которые Мэри делала по площади, становились все уже. Я чувствовал, что не остается ничего другого, кроме как честно рассказать судье обо всем, что на самом деле произошло у нас на ферме. Совесть не позволяла мне и дальше хранить молчание. Но как это сделать, не подвергая опасности жизнь сестры? Я не знал.
Я угрюмо косился в сторону и вдруг заметил, что толпа зрителей поредела. Надвигающиеся сумерки и низкие тучи, обещавшие сильный снегопад, заставили собравшихся поспешить по домам, к своим жарко натопленным очагам. Даже Хаксли и тот буркнул недовольным голосом, что пора бы позвать ожидавшую его повозку. Теперь-то я начал понимать, что задумал судья Мэйнон.
К тому моменту, когда Мэри рухнула в третий раз, ее падение видели всего несколько человек, остававшихся на площади. После короткого совещания с Хейлом судья сделал шаг вперед и объявил, обращаясь к немногочисленным зрителям:
— На сегодня хватит. Приближается ночь. Возвращайтесь по домам. Мы продолжим завтра, если, конечно, девушка не пожелает заговорить сегодня вечером.
Люди с готовностью поспешили исполнить приказ судьи. Вскоре площадь опустела. Мэйнон и Хейл обменялись рукопожатиями, преподобный запахнул поплотнее плащ на своем выпирающем животе и зашагал в сторону церкви. Хаксли и Мэйнон о чем-то разговаривали, а я направился к лежащей на снегу темной фигуре. Диллон наклонился к Мэри, намереваясь поднять свою подопечную, но я остановил его:
— Не беспокойтесь, констебль. Лучше идите в таверну, погрейтесь. Думаю, хорошая кружка эля вам сейчас не помешает. Я сам доставлю ее в камеру.
— Ты добрый парень, — сказал констебль, с чувством пожимая мне руку. Он долго возился со связкой ключей, отцепляя ее от пояса и с трудом шевеля своими толстыми закоченевшими пальцами. — На' вот, держи. Обычно я так не делаю, но сегодня… боюсь, еще немного, и у меня яйца отвалятся.
Я расхохотался и забрал у него ключи. Стянув с себя плащ, я закутал в него Мэри и поднял ее с земли, а затем почти машинально подхватил на руки. Девушка была невесомой, даже легче, чем я ожидал. Я взглянул ей в лицо, готовый увидеть ту же мертвенную бледность и посинелые губы, какие этим утром видел у ее брата. Но тело, которое я прижимал к себе, оказалось на удивление теплым, а открытые глаза Мэри смотрели на меня ясно и прямо.
Я понятия не имел, что сказать; со стыдом вспомнив, что наговорил ей при последней нашей встрече в тюрьме, и вовсе лишился дара речи.
Зато Мэри не молчала. И, судя по всему, силы ее отнюдь не были на исходе. Пальцы девушки, пусть и холодные, весьма крепко сдавили мне плечо.
— Они утверждают, что мой брат у тебя?
— Да, он в безопасности, — кивнул я, чувствуя себя неловко, потому что это было не совсем так. — Нам нужно поговорить.
— И как можно скорее, — проговорила она.
За спиной у меня возник Мэйнон. Хаксли поспешил забраться в свою повозку и уехать, пока не начался снегопад. На лице судьи играла довольная ухмылка.
— Давайте пойдем в тепло, пока мы тут все не перемерзли насмерть.
— У меня такое ощущение, сэр, что я пропустил нечто важное, — заметил я, все еще прижимая к себе хрупкое тело Мэри.
— Отпусти меня, — попросила она. — Мне не нужен носильщик, я сама прекрасно умею ходить.
Я опустил девушку на землю.
— Люди вроде Хейла и Хаксли не успокоятся, пока не получат свой кусок мяса, — сказал Мэйнон, наклоняясь вперед, чтобы наполнить вином стоящие перед ним бокалы. Судья сиял от удовольствия — еще бы, сегодня ему удалось провести и своего молодого помощника, и двух старинных приятелей. — Я знал: у нас нет достаточных оснований, чтобы осудить эту девушку, — Мэйнон кивнул на Мэри, которая сидела в кресле слева от меня, закутанная в теплый плед. — Но также я не сомневался, что рано или поздно Джон, и этот напыщенный индюк Хейли, и безумец Хаксли найдут способ вырвать у нее признание. — Судья протянул бокал Мэри. — И поэтому сегодня утром я один, без провожатых, спустился в камеры, не так ли, Крисса?
Мэри кивнула. Она приняла бокал, но пить не стала.
Упоминание имени Резерфорда кольнуло меня бессильной злобой: куда, черт подери, он запропастился?! Однако я отогнал эту мысль: сейчас были дела поважнее, чем поиски пропавшего охотника за ведьмами.
— Понятно, сэр, — тоном сыновнего почтения произнес я.
Но Мэйнон еще не закончил:
— Спустился вниз, и мы с Криссой договорились устроить небольшое представление: сделать вид, что она ужасно страдает и вот-вот лишится последних сил. Это все, что требовалось собравшимся, — они простые люди, им хочется увидеть ее сломленной и почувствовать, что справедливость восторжествовала. Итак, толпа получила свое. Теперь нам остается еще немного подержать нашу пленницу в камере, а после без лишнего шума отпустить под предлогом, что мы якобы подвергли обвиняемую в колдовстве соответствующим испытаниям и они ничего не дали.
Я взглянул на Мэри, но выражение ее лица невозможно было прочесть. Девушка сидела ко мне в профиль, неподвижная, как статуя, глядя прямо перед собой. К вину она так и не прикоснулась.
— И как скоро вы намерены освободить ее? — спросил я.
Мэйнон смерил меня цепким взглядом.
— Генри не терпится увидеть сестру, — пояснил я. — Полагаю, они оба захотят вернуться в Норидж, где у них есть знакомые. — Я неуклюже подбирал слова, чувствуя себя совершенным болваном. А затем испугался, как бы Мэри не рассердилась из-за того, что я взялся говорить от ее имени, и поспешно добавил: — Верно, мисс Мур?
Взгляд, который она устремила на меня, трудно было понять.
— Мое единственное желание, — произнесла Мэри своим необычным глубоким голосом, — поскорее воссоединиться с братом. А куда мы после этого пойдем — не так важно.
— Всему свое время, дорогая мисс Мур, — мягко произнес судья. — Учитывая сложившуюся ситуацию, нам следует действовать осмотрительно. Ну а пока я хотел бы предложить вам более удобное пристанище, нежели тюремная камера. Например, в моем…
— Моя камера достаточно удобна, — перебила его Мэри. — К тому же, надеюсь, мое пребывание в ней не затянется надолго.
— Что ж, — неловко кашлянув, сказал Мэйнон, — будь по-вашему. Но вы можете оставаться у меня в кабинете столько, сколько потребуется, чтобы оправиться после сегодняшней «прогулки». Хотите, я попрошу, чтобы принесли горячий ужин и теплую одежду?
Мэри замешкалась. Я видел — ей хочется принять предложение судьи. Она, наверное, промерзла насквозь после стольких часов хождения босиком по снегу! Но в конец концов девушка отрицательно покачала головой:
— Спасибо. Мне ничего не нужно.
Мэйнон замер, получив повторный отказ.
— Ну что же, в таком случае я верну вас в камеру, — сказал он.
Это был мой шанс.
— А я не против, сэр, хорошенько набить живот. Позвольте мне отвести мисс Мур вниз? И заодно я попрошу, чтобы нам принесли ужин.
— Нет-нет, мой мальчик, я сам загляну в таверну и пришлю Диллона. — Мэйнон отставил свой бокал, поднялся из-за стола и покинул комнату все с тем же довольным видом, с каким вернулся сюда после проведенной экзекуции.
Мы остались вдвоем. Я повернулся к Мэри, намереваясь рассказать обо всем, что стряслось сегодня утром, но она заговорила первой.
— Генри не должен оставаться в вашем доме ни минуты. Умоляю…
— Мэри! — Одного имени, произнесенного вслух, было достаточно, чтобы заставить ее умолкнуть.
Мэри вздрогнула и уставилась на меня.
— Тебя ведь так зовут? — добавил я.
Она не отвечала.
— Мэри, я все знаю. Или, по крайней мере, кое-что мне известно. И знаю, ты всегда заботилась о брате. А сейчас ты боишься за него, верно?
После долгой паузы она кивнула, а затем на ее глаза навернулись слезы. Мэри сморгнула их.
— Не надо, не плачь. Он в безопасности. Во всяком случае, пока. Моя сестра не может… Или то, что некогда было моей сестрой… О боже! — Но сейчас у нас не было времени на долгие разговоры, и я заторопился: — Послушай, почему судья решил помочь тебе? Откуда он узнал о Генри? Ты ему рассказала?
Она покачала головой.
— Я ничего не говорила… лишь то, что твой отец… — Она подняла голову и впервые встретилась со мной взглядом.
Это было чрезвычайно важно. Я и сам не мог до конца понять — почему.
— Мой отец никогда не прикасался к тебе?
Она продолжала смотреть мне в глаза.
— Твой отец был сама доброта. Редкий человек. И он ни разу даже пальцем меня не тронул.
— Как он…
Но мы не успели закончить. Дверь распахнулась, и на пороге появился Диллон. Лицо констебля раскраснелось от мороза и, как я полагал, от кружки-другой крепкого эля.
— Пойдем, милая. Пора! — Он поманил Мэри рукой.
Мэри поднялась и сморщилась от боли: ступни у нее были изрезаны в кровь. Сама она, грязная и неопрятная, выглядела хуже уличной попрошайки, и все же Мэри была самым красивым созданием на свете, какое мне когда-либо доводилось видеть. Девушка сбросила с плеча плед, который ей одолжил Мэйнон, оставила его на спинке стула и направилась к двери.
Я отдал связку ключей констеблю.
— Мэйнон в сортире, — сообщил Диллон, прежде чем последовать за пленницей.
Как только дверь за ними захлопнулась, я вскочил с кресла и быстро обогнул стол. У меня было не больше минуты. Я принялся один за другим выдвигать тяжелые дубовые ящики, перебирая лежащие там бумаги. Свет в кабинете был тусклым, так что мне приходилось напрягать зрение, к тому же я и сам толком не знал, что ищу. Я отложил в сторону ордера и повестки, записи об уплаченных штрафах и о невыполненных обязательствах. Ни один из этих документов не проливал свет на причину внезапной перемены в поведении Мэйнона.
Я добрался до нижнего ящика, здесь лежали личные бумаги судьи: счет на отрез атласной ткани, коробку мармелада и свежие фрукты, — вероятно, все это предназначалось для его дочерей. Рядом лежали миниатюрные портреты юных девушек. Я решил, что они-то на них и изображены. В дальнем углу ящика я нащупал стопку писем, которые показались мне интересными. Я стал читать подписи, время от времени поглядывая на дверь и пытаясь представить, что скажу Мэйнону, если он застукает меня роющимся в его столе. И все же поиски мои были напрасны — письма оказались всего лишь жалобами или просьбами о помиловании. Ничего, что могло бы подтвердить возникшие у меня подозрения. Возможно, и сами подозрения мои были напрасны — порождение ума, утомленного тревогой и страхом, который начал видеть подвох везде и во всем. И все же… было в голосе судьи, в самом его триумфальном виде нечто необычное — словно Мэйнон ликует, что ему удалось избежать каких-то серьезных неприятностей.
Я задвинул ящик. Искать ответы в бумагах судьи было бесполезно. Однако сам хозяин кабинета до сих пор отсутствовал. Я подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул на площадку, где начиналась винтовая лестница, ведущая в приемную на первом этаже. Посетители давно разошлись. Диллон находился в подземелье. Мэйнон, по утверждению констебля, отправился в туалет, но мой слух уловил доносящиеся снизу приглушенные голоса. Я вышел на площадку и прислушался. Первый голос принадлежал Мэйнону, но он говорил так тихо, что слов было не разобрать. Второй, женский голос, тягучий и сладкий, звучал гораздо громче. Мгновенно узнав его, я присел возле перил и, затаив дыхание, стал слушать.
— …Вы говорили это неделю назад, сэр. С какой стати я должна вам верить?
В ответ послышалось невнятное бормотание судьи.
Затем женщина снова заговорила:
— Она является для меня источником солидного дохода, и если…
— Девушка будет возвращена вам, — чуть громче и несколько раздраженно ответил Мэйнон. — Даю слово. И буду признателен, если вы не станете подвергать сомнению мои обещания.
Последовал саркастический смешок его собеседницы:
— Я была бы полной дурой, если бы все эти годы вела дела, принимая оплату словами.
Послышалось звяканье монет, довольное хмыканье женщины и сердитое бурчание Мэйнона. Затем шорох платья, стук каблуков по каменным плитам — посетительница направлялась к выходу.
Времени на раздумья не было. Шаги Мэйнона уже звучали на лестнице. Я метнулся обратно в кабинет, схватил со спинки кресла плащ, перевязь со шпагой и подбежал к окну, споткнувшись по дороге о лежащую на полу стопку книг и забытый свечной ящик. Возясь с пружинной защелкой, я окидывал взглядом узкую створку: удастся ли протиснуться сквозь нее? В запасе оставалось несколько секунд. Я распахнул окно и выглянул на улицу — никого. Первым вниз полетел плащ, за ним последовала шпага. Затем я выскользнул сам. Держась за обледеневший край подоконника, я нащупал ногой выбоину в каменной стене. Камень оказался ненадежным. Сорвавшись, я полетел вниз со второго этажа. Падение стоило мне болезненного приземления в свежий сугроб. Вскочив на ноги, я прижался к стене и кинул быстрый взгляд наверх: в оконном проеме показалась рука — Мэйнон захлопнул створку. Отлично. Вернувшийся судья обнаружил, что меня нет в кабинете. Но ничего подозрительного в моем уходе нет.
Я стоял у стены дома. Передо мной расстилалась угольно-черная ночь с поблескивающими кое-где тусклыми огнями. Гостья Мэйнона только что покинула здание. Но в такую ночь, при сильном снегопаде и луне, едва пробивающейся из-за туч, вряд ли ей придет в голову возвращаться в Норидж. Скорее всего, она переночует в гостинице. Но в какой именно? В городе было всего две гостиницы, и обе предлагали путешественникам комнату с пансионом. Одна, «Роза и корона», находилась в восточной части Уолшема за рыночной площадью и считалась весьма фешенебельной. Вспомнив пестрый шелковый наряд Люси Беннетт и ее любовь к засахаренным фруктам, я направился было в ту сторону. Но затем на память пришла обстановка в гостиной борделя — засаленная обивка диванов, грязный, как уличная мостовая, пол и горящие алчным блеском глаза хозяйки, похожие на две маленькие бусины. Я понял, что она скорее предпочтет общество таких же скряг и мошенников, как сама, обычно останавливающихся в «Черном лебеде», и повернул на запад.
Я шагал посредине улицы, где снег был утоптан прохожими. Теплый свет, лившийся из окон домов, освещал путь. Вскоре я свернул с главной улицы и оказался в узком и темном проулке, но впереди, ярдах в трехстах, виднелись огни гостиницы. Я уверенно двинулся к цели, не сомневаясь, что вот-вот нагоню женщину, навестившую сегодня вечером судью Мэйнона. Однако дорога оказалась неровная, я то и дело проваливался в присыпанные снегом рытвины и невольно вскрикнул, больно ударившись ногой об острый камень.
Вдруг я заметил какую-то черную тень возле стены дома и на всякий случай покрепче сжал рукоять шпаги. Но, присмотревшись, понял, что это тень от нависающего над улицей второго этажа одного из зданий. Пока я вглядывался в темноту, из-за туч показалась луна, быстрый луч скользнул по соломенной крыше, блеснул в оконном стекле и осветил громоздкую фигуру, приближающуюся к воротам гостиницы. Я бросился бежать, понимая, что рискую в любой момент упасть на очередной колдобине, но нужно было перехватить Люси прежде, чем она войдет в гостиницу, где полно свидетелей. Толкнув створку ворот, она переступила невысокий порожек и отпустила ее. Я подоспел как раз вовремя, чтобы прихватить створку затянутой в перчатку рукой. Проскользнув вслед за Люси, я оказался на заднем дворе «Черного лебедя».
Желтоватый свет падал из окон находившейся при гостинице таверны. Он рассеял тьму, а долетавший изнутри шум голосов и веселая мелодия лютни заглушали скрип снега под моими башмаками. Я огляделся. Слева от меня возвышалась пирамида пустых бочек, сваленных возле дверей винного погреба. Справа тянулась мощенная камнем дорожка, ведущая ко входу в таверну. Люси Беннетт словно сквозь землю провалилась. Я был уверен, что отстал от нее всего на пару секунд. Но неужели я замешкался чуть дольше и Люси успела зайти в дом?
Внезапно за спиной у меня кто-то сдавленно кашлянул. Я одним прыжком развернулся и успел заметить массивную фигуру, притаившуюся за бочками возле погреба. Я сделал было шаг вперед, но кольнувшее меня тревожное чувство заставило остановиться: как правило, если трусливое и злобное существо загнано в угол, оно представляет опасность.
— Я вижу вас, мадам, выходите, — позвал я. И, выждав немного, добавил: — Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Просто хочу поговорить.
Через несколько секунд из укрытия показалась Люси Беннет, завернутая в длинный меховой плащ. В вытянутой вперед руке она держала стилет. Глаза Люси расширились от удивления, когда она узнала своего преследователя.
— Так это ты?! Я слышала, как ты споткнулся, когда бежал за мной. Если бы не это, тебе удалость бы нагнать меня в переулке.
Я решил не уточнять, что мне удалось нагнать ее во дворе, и снял пальцы с рукояти шпаги. Люси с ее оружием не представляла опасности — так, чистая бравада: рука женщины дрожала, а острие стилета прыгало из стороны в сторону.
— Сегодня вы были в здании суда. — Я сразу же перешел к делу. — Мэйнон дал вам денег. Я желал бы знать — за что?
— А что, если я скажу, что он мой дядя и сегодня у меня день рождения? — усмехнулась Люси.
Впервые я уловил легкий акцент в ее речи. Возможно, она иностранка, немка?
— Вы хотите, чтобы Мэ… Крисса Мур вернулась в ваш дом. Я этого не позволю, и Мэйнон тоже не отпустит ее. — Мои слова больше походили на мысли вслух. — Однако он заплатил вам. Почему?
Женщина ничего не сказала, но ее взгляд метнулся куда-то поверх моего плеча. Я повернулся — увы, слишком поздно: удар ногой, обутой в тяжелый ботинок, пришелся чуть выше колена. Если бы не мой толстый кожаный дублет[47], нападавший сломал бы мне бедро. Я рухнул на спину, словно майский жук, которого сбили на лету. Но, быстро перекатившись на бок, успел уклониться от кулака, который целил мне прямо в лицо. Я неуклюже отползал к стене таверны, цепляясь за гравий, смешанный с глиной и снегом, и пытаясь рассмотреть моего неожиданного противника.
Наконец мне удалось встать на ноги. Я схватился за шпагу, но не успел вытащить ее из ножен. Человек снова ринулся в атаку. Я оказался стиснут в могучих объятиях, меня обдало зловонным дыханием, перед носом возникла похожая на пук соломы всклокоченная борода. Очередной удар кулаком пришелся в челюсть, затем еще несколько обрушились на верхнюю часть туловища. Противник с рычанием пытался снова повалить меня на землю и одновременно, как и я, выхватить из ножен свою шпагу. Улучив момент, я изогнулся всем телом и ударил его коленом в пах, а затем боднул лбом в переносицу. От удара у меня у самого искры посыпались из глаз, но я был вознагражден отчаянным воплем врага. Он отпрянул. Однако боль не помешала ему дотянуться до шпаги. Сталь блеснула в луче света, падавшем из окна таверны. Я тоже выхватил клинок и приготовился к бою.
Мой противник был широкоплечий и кряжистый, как старый дуб, и так плотно закутан в мех и шерсть, что его лица почти не было видно. Несмотря на тяжелую одежду, двигался он проворно и ловко. Похоже, в прошлом этот человек служил в армии, хотя вряд ли принимал участие в теперешней войне. Скорее уж бывший солдат годился в отцы тем, с кем я сражался бок о бок, а также тем, кого мне приходилось убивать. Все же порой преклонный возраст имеет свои преимущества. А вот что касается Люси Беннетт — я недооценил хозяйку борделя: кроме стилета у нее, как выяснилось, есть и охранник.
К моему удивлению, человек не пошел в атаку, но отступил на пару шагов и покосился на свою госпожу. Люси, казалось, обдумывала сложившуюся ситуацию, с беспокойством поглядывая на освещенные окна таверны. Я понимал ход ее мыслей: если этим вечером мое тело останется лежать на залитом кровью снегу в двух шагах от «Черного лебедя», поднимется немалый шум. Хозяин гостиницы знает Люси в лицо. Да и Мэйнону наверняка известно, где она остановилась. И даже если не в его интересах признаваться в столь сомнительном знакомстве, судья найдет способ, как отомстить Люси за убийство своего помощника.
— Оставь его, Джек, — наконец проговорила она.
Джек пожал плечами и опустил клинок. Я же пока держал шпагу наготове — шанс умереть сегодня вечером у меня все еще оставался.
— Ты думал, я настолько глупа, что стану ходить по ночным улицам без защиты? — В голосе Люси слышалась насмешка. — Или полагал, что сумеешь застать врасплох такую женщину, как я?
Я закашлялся и сплюнул на землю. В слюне была кровь. Джек крепко разбил мне губу и едва не вышиб зубы.
— Я ведь уже объяснил, мадам: мне нужно просто поговорить с вами.
— Насколько помню, в прошлый раз я уже ответила на все твои вопросы.
— В прошлый раз их было совсем немного, мадам. А сейчас ситуация изменилась: речь идет о жизни девушки.
Люси подошла чуть ближе.
— И ты полагаешь, я обязана отвечать на твои вопросы?
— Не обязаны. Но я все равно получу ответы.
Люси заворковала сладким голосом, обращаясь к своему спутнику:
— Смотри, Джек, перед нами рыцарь в сияющих доспехах, он борется с несправедливостью везде, где только находит. И он думает, что влюблен. Мысль о прелестях Криссы затуманила юнцу рассудок.
Джек отрывисто расхохотался.
Воркование Люси сменилось командным тоном:
— Отправляйся-ка ты домой в теплую кроватку, мальчик, да поживее, пока я не передумала!
Доносившаяся из таверны музыка стала чуть громче, а мелодия лютни — чуть нежнее. Она звучала диссонансом с грубыми словами Люси. И я вдруг увидел ее совершенно иными глазами: немолодая, толстая, ожесточившаяся женщина. Интересно, каким образом Люси Беннетт превратилась в хозяйку борделя?
— Сколько тебе было лет? — спросил я.
— Что?!
— Сколько тебе было, когда мужчина впервые надругался над тобой?
Люси рассмеялась, но в ее смехе не было прежней уверенности.
— Кто это был — солдат? — продолжал спрашивать я.
Джек начал терять терпение и снова нацелил на меня шпагу.
— Давай прикончим его, и дело с концом, — просто предложил он Люси.
В его словах я слышал хорошо знакомый отзвук многих солдатских голосов. Джек перережет мне горло, бросит тело в какой-нибудь богом забытый пруд и, вернувшись в таверну, преспокойно сядет ужинать.
— Уходи, Тредуотер, — сказала Люси. — Выброси ее из головы. В любом случае она не стоит твоих усилий.
— Что они с тобой сделали? — Я действовал наугад.
Люси молчала.
— Мне приходилось видеть, что солдаты могут сделать с женщиной. И я знаю, во что они превращают ее. Вы жили где-то в Богемии? Но твоя мать была англичанкой, верно?
— И что из того?
— Они убили ее?
— Вспороли, как поросенка, — равнодушным тоном произнесла Люси. — А тебе-то какое дело?
— Тебя они превратили в шлюху, — закончил я. — Но когда я спрашивал о Криссе, ты могла бы сказать, что она тоже принимала твоих клиентов. Однако ты этого не сделала.
— И?
— В тот раз ты сказала правду.
— Ну, предположим, сказала.
— Значит, и сейчас можешь.
— Ха! — резко хохотнула Люси. — А я смотрю, парень, наглости тебе не занимать.
— Нет. А вот кое-каких сведений недостает.
— И ты готов заплатить за них?
— У меня нет с собой денег. Оставил кошелек дома.
Последовала долгая пауза. Гремевшая в таверне музыка смолкла. Сыпавшаяся с неба снежная крупа превратилась в медленно падающие хлопья, которые щекотали нос и щеки.
— Джек, иди, закажи нам по кружке эля, — наконец произнесла Люси.
— Но…
— Я ведь плачу тебе, дружок? Иди. Делай, что говорят.
Джек с ворчанием удалился. Мы остались вдвоем. Люси чувствовала, что я не представляю для нее угрозы, и, позволив себе расслабиться, принялась мерить узкий дворик шагами, что-то обдумывая и бормоча себе под нос. Ее необъятное тело то и дело перекрывало узкую полоску лунного света, прорезавшегося сквозь облака.
— Хаксли, — перестав вышагивать, коротко бросила Люси.
— Ты и его знаешь? Он тоже из твоих клиентов?
— Смеешься, парень? Да этот святоша не отличит собственную ширинку от дырявого кошелька. Нет, с ним мы не встречались. Но судья Мэйнон нуждается в его поддержке. Точнее — в покровительстве. Все, больше ни слова не скажу! — отрезала Люси.
Я шагнул вперед, оказавшись почти вплотную к ней, и заглянул в уродливое лицо женщины. Меня охватило странное чувство — смесь недоверия и благодарности.
— Спасибо, — тихо произнес я.
— Пожалуйста. Только избавь меня от своих визитов. Еще раз появишься — уши отрежу, — пообещала Люси.
У меня не было причин сомневаться, что это не пустая угроза. Я кивнул на прощание и отправился обратно, обдумывая по дороге слова Люси. Выйдя на площадь, остановился, зачерпнул горсть снега, пососал и выплюнул окрашенную в розоватый цвет ледышку. Потом поправил сбившуюся одежду и вошел в здание суда. Я не стал вытирать заляпанные грязью сапоги. Оставляя мокрые следы на каменном полу, миновал приемную и поднялся наверх.
Мэйнон сидел у себя в кабинете.
— Где ты был? — спросил он, однако в его голосе не слышалось раздражения.
Мой недопитый бокал все еще стоял на краю стола. В камине весело гудело пламя, а мировой судья по-прежнему пребывал в благодушном настроении.
— Прогулялся немного. Мы полдня простояли на площади, захотелось размять ноги.
Мэйнон покосился на мои грязные сапоги.
— Да ты промок насквозь. Тебе нужно хорошенько согреться. Давай-ка, стаскивай свою обувку. И я, пожалуй, сделаю то же самое, — добавил он и взялся за голенища своих дорогих кожаных сапог.
— Благодарю, — сказал я, однако не стал раздеваться, поскольку не собирался надолго задерживаться у судьи. — Сэр, я хотел спросить: не поступало ли вестей от Джона Резерфорда? Он куда-то запропастился.
— Нет, черт бы его побрал! У нас тут работы по горло, а от него ни слуху ни духу. — Мэйнон скинул сапоги, положил ногу на ногу и принялся растирать ступню. — Представляешь, сапоги изобрели тысячу лет назад — тысячу! — и до сих пор никто не придумал, как сделать их непромокаемыми.
Я поколебался, но затем продолжил:
— Позвольте, сэр, я тут подумал: ваше снисходительное отношение к Криссе Мур не вызвано ли заботой о репутации вашего племянника?
— Тебе придется пояснить, что ты имеешь в виду, — рассеянно произнес Мэйнон, принимаясь разминать пальцы на другой ноге.
— Выбор Резерфорда пал на мою сестру, и любой скандал, связанный с именем моего отца, так или иначе отразится на Джоне.
— Да ну брось, — отмахнулся Мэйнон, — не думаю, что люди…
— Но затем я понял, что дело не в Джоне.
— Нет? — Мэйнон почувствовал изменившуюся интонацию и насторожился. Он перестал растирать ноги и взглянул на меня из-под насупленных бровей. — И в чем же, по-твоему, дело?
Я откашлялся.
— Она знала вас раньше, сэр, не так ли?
Мэйнон долил вина в мой бокал и жестом пригласил взять его. Я отрицательно качнул головой.
— Кто знал меня?
Я чуть не сказал — Мэри.
— Крисса.
— Ну конечно она знала меня. Я довольно известный человек.
— Я хочу сказать — знала вас в лицо. Видела на Рэмпинг-Хорслейн, в доме, где вы бывали и где, я уверен, у юных — очень юных девушек — остались яркие воспоминания о ваших визитах.
Мэйнон поперхнулся вином и вскочил на ноги.
— Что?!
— Вы бывали там в качестве клиента. Нет, не Криссы Мур, для вас она слишком стара. Судя по портретам, которые я видел у вас в ящике стола, вы предпочитаете девочек помоложе.
Мэйнон смотрел на меня, поджав губы. Когда я закончил свою речь, он произнес, чеканя слова:
— Если не ошибаюсь, это называется клеветой. Никогда бы не подумал, что сын Ричарда Тредуотера способен на подобную низость. — Его гневная тирада не заставила меня усомниться в собственной правоте.
— Называйте как хотите. Ваше право. Но как вы объясните все происходящее?
Впервые с момента нашего знакомства я слышал, чтобы Мэйнон повысил голос.
— Я ничего никому не обязан объяснять! — прогремел он. — Как ты смеешь, мальчишка! Я — судья в этом городе…
— А если олдермены[48] этого города узнают, что вы являетесь завсегдатаем заведения с крайне сомнительной репутацией, полагаю, вашей власти придет конец, — жестко произнес я. — Думаю, Крисса Мур угрожала вам тем же. Вы с удовольствием отправили бы ее обратно к Люси Беннетт, но Крисса заявила, что не станет молчать, кому бы вы ни отдали ее — Люси или суду присяжных. Положение оказалось безвыходным. И вы решили тянуть время, предложив сделку: Крисса заявит, что носит ребенка моего отца, а когда выяснится, что она не беременна и шум уляжется, вы потихоньку отпустите ее. Я прав?
Пока я говорил, умение Мэйнона держать себя в руках вернулось к нему. Он заговорил своим обычным невозмутимым тоном:
— Предположим. И что из этого?
— А то, что все ваши красивые слова, которые вы говорили сегодня вечером, — всего лишь слова. Вы не собирались освобождать Криссу ни тогда, ни теперь.
Мэйнон ответил не сразу. Он окинул меня задумчивым взглядом из-под косматых бровей, а потом спросил:
— Чего ты хочешь?
— Вы немедленно освобождаете мисс Мур, которая ни в чем не виновата. Даете слово, что не будете выдвигать против нее новых обвинений. А также исполняете ранее данное вами обещание освободить меня от службы в армии. Это все.
Мэйнон задумался.
— И ради этих маленьких… м-м… одолжений ты воздержишься от распространения грязных сплетен?
Я кивнул.
Судья барабанил пальцами по столу, затем заговорил с чуть большей уверенностью:
— И все же у тебя нет доказательств. А что касается показаний шлюхи, — поверь, ты очень быстро убедишься — никто не возьмет их в расчет. Фальшивая монета даже в наше неспокойное время остается фальшивкой.
— Верно. Но люди в тавернах никогда не откажутся послушать историю-другую за кружкой эля. Я знаком со многими трактирщиками от Уолшема до Кембриджа и, поверьте, умею рассказывать занимательные истории. К тому же теперь я знаком и с Вельмутом Хаксли — спасибо, что представили меня. Интересно, поверит ли мне этот благочестивый человек? На днях заеду к нему поделиться новостями.
— Тредуотер, ты хоть понимаешь, что теряешь мое покровительство, а взамен получаешь опеку над шлюхой? — Судья пристально посмотрел на меня, скривив рот в презрительной ухмылке.
— Она не шлюха.
Помолчав, Мэйнон вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Договорились. Но не вздумай обращаться ко мне в следующий раз, когда тебе понадобится помощь. Ты израсходовал свой кредит, мальчик.