— То есть крови у нее пока нет? — спросил я, отрывая на миг перо от бумаги.

— Пока нет, — подтвердил Мэйнон, — но, думаю, ждать осталось недолго.

— И никаких особых знаков или особых меток на ее теле обнаружено не было?

— Нет. Но, — начал судья с таким видом, будто открывает мне великую тайну, — известно, что они прячут свои знаки в таких местах, где их трудно заметить при беглом осмотре. И только после более детального обследования можно обнаружить метку. Так и запиши, — добавил Мэйнон.

Я сделал, какой велел, стараясь не думать об укромных местах, где следует искать эти загадочные метки.

Прошло три дня после моего возвращения из Нориджа. Я вновь находился в кабинете мирового судьи, явившись сюда не только ради того, чтобы узнать, как продвигается расследование по делу Криссы Мур, но и поговорить с Мэйноном о его родственнике. Я чувствовал, что, посетив Эстер в мое отсутствие, охотник за ведьмами преступил границы дозволенного. Однако ответ судьи обескуражил меня.

Поначалу, когда я выразил свое неудовольствие бесцеремонным вторжением Резерфорда, Мэйнон слушал с непроницаемым выражением лица. Но по мере того как я делился с ним опасениями по поводу молодости сестры, ее особого душевного состояния — ведь после смерти отца прошло совсем немного времени — и описал обстоятельства, при которых этот непрошеный жених явился к нам в дом, судья кивал все более и более сочувственно.

— Да, понимаю, у тебя есть все основания считать себя оскорбленным. Вероятно, на твоем месте я чувствовал бы то же самое. Ну а как все-таки твоя сестра отнеслась к предложению Джона? Он ей нравится?

— Говорит, что нравится. Но ее неопытность…

— В прошлом поведение Эстер не давало вам поводов для беспокойства, верно? — заметил Мэйнон. — Она скромная богобоязненная девушка. А Резерфорд — хотя, конечно, согласен, он действовал несколько необдуманно — человек со средствами и положением в обществе. Что же касается поспешности — позволь высказаться в защиту Джона, — это говорит лишь о его глубоком уважении к твоей сестре.

«Итак, — подумал я, — Резерфорд опередил меня. Он уже побывал здесь и успел все рассказать Мэйнону».

Уж больно гладко звучали объяснения судьи, словно он был готов к нашему разговору.

— Он поступил бесчестно, — несмотря на догадку, продолжал настаивать я. — Мужчина, который подбирается к девушке вот так, тайком, будто вор, не заслуживает доверия. Я не желаю, чтобы такой человек становился членом нашей семьи.

Мэйнон молчал, сосредоточенно набивая трубку и уминая табак большим пальцем. Он предложил и мне воспользоваться его запасной трубкой, но я отказался — не выношу ни запаха, ни прогорклого вкуса табака. Судья продолжил возиться с трубкой, делая это в своей обычной манере — не спеша и обстоятельно. Мне показалось, что прошло не меньше минуты, прежде чем Мэйнон снова вскинул на меня глаза.

— Позволь напомнить, Томас, что через Резерфорда ты и твоя сестра окажетесь связаны и с моей семьей.

Я залился краской. В пылу гнева у меня совершенно вылетело из головы, что Резерфорд приходится Мэйнону племянником со стороны жены, пусть и не кровным, но все же родственником. Выходит, сам того не желая, я оскорбил старого друга моего отца, добропорядочного человека, чья семья некогда, прежде чем дедушка Мэйнона купил землю в окрестностях Уолшема, владела галантерейной лавкой в Норидже. Но даже если его предки и считались состоятельными людьми, их родословная не шла ни в какое сравнение с древним родом Тредуотеров.

— Связь, сэр, иметь которую я почел бы за честь при любых других обстоятельствах. Но, боюсь, в данном случае дело обстоит иначе.

— Да? — Глаза, смотревшие на меня из-под густых бровей, сузились. Мэйнон выдержал паузу. — Понимаю, в настоящий момент этот брак может быть тебе не по нраву, но, как знать, возможно, в конечном итоге замужество сестры и для тебя окажется полезным.

— Каким образом, сэр?

— Помнишь Тимоти, моего нерадивого секретаря? Так вот, я намеревался выделить кое-какие средства на его образование. Сначала год или около того стажировка в качестве моего помощника, а затем — обучение в Кембридже. Сейчас же я намерен предложить это место тебе. Также у меня имеются влиятельные друзья в армейских кругах, я напишу им, чтобы гарантировать твое освобождение от дальнейшей службы.

Теперь стало ясно, к чему клонит судья. Мое терпение лопнуло: все, с меня довольно! При всей искренней симпатии к Мэйнону это было уже слишком!

— Благодарю вас, сэр, но моя сестра не продается! И предположение, что я мог бы пойти на подобного рода сделку, позорит нас обоих. И больше всего — саму Эстер! — Кипя от негодования, я поднялся со стула.

Лицо Мэйнона налилось кровью, но, к моему удивлению, еще через мгновение он расхохотался и протянул мне руку, а как только я принял ее, с силой стиснул мою ладонь.

— Отлично сказано, мой мальчик! Очень хорошо! — воскликнул он, продолжая трясти мне руку. — Пожалуйста, присядь. Ты совершенно неверно истолковал мое предложение. Конечно, это моя вина. Прошу, сядь и выслушай.

Совершенно не уверенный в том, что мне следует это делать, я все же снова опустился на стул. Мэйнон глубоко затянулся, выпустил клуб дыма, затем взмахнул рукой и разогнал его каким-то витиеватым движением, словно желая зачеркнуть все свои предыдущие реплики.

— Мне следовало выражаться яснее. Я считаю, что ты именно тот молодой человек, который подойдет для этой работы и с семьей которого меня связывает давняя дружба. Выйдет твоя сестра замуж за моего племянника или нет — а мы должны полагать, что выйдет, ибо Эстер уже совершеннолетняя и дала согласие, — я в любом случае хочу пригласить тебя на это место. Мне нужен надежный человек, на которого я могу положиться и который со временем сможет стать моим достойным преемником. Но я считаю, — снова затянувшись, продолжил судья, — само по себе предложение моего племянника крайне выгодным. Давай рассмотрим сложившуюся ситуацию с обеих сторон: к примеру, Эстер не выходит замуж за Резерфорда. Твоя сестра теряет мужчину с блестящим будущим, чье положение и карьера гарантированы, который относится к ней с искренним уважением и способен стать хорошим отцом для ее детей. Да, ты прав — сперва он должен был поговорить с тобой. Но Джон молод и горяч, а молодость иногда бывает слишком напористой в своем стремлении получить желаемое.

Я кивнул, вспомнив собственные опрометчивые поступки в пору моих отношений с Элизабет. И все же мне трудно было представить Резерфорда в роли нетерпеливого любовника.

Мэйнон пыхнул трубкой и продолжил:

— Во втором случае твоя сестра все же выходит замуж за молодого человека, который ей приятен, которого она уже приняла — прости, что вновь вынужден напоминать, — ответила согласием на его предложение и, даже вопреки твоему желанию, продемонстрировала свою решимость видеть его в качестве своего мужа. Эстер получает безопасность, собственный дом, к тому же неподалеку от фермы своего брата, и мужа, который, насколько я сумел понять, по-настоящему влюблен в нее. Она станет для Джона хорошей помощницей, а он для нее — надежным защитником. В результате Эстер избежит того, что, как нам обоим хорошо известно, больше всего страшит ее: остаться одной, не замужем, а если, не дай бог, случится худшее и ты не вернешься с войны, и вовсе безо всякой опоры.

Едва Мэйнон начал свою речь, уже было понятно, что за аргументы он намерен привести. Я был разочарован, понимая, что в его словах есть немалая доля истины, а мои возражения против этого брака коренятся в необоснованной неприязни к Резерфорду. По правде говоря, я и сам не мог толком понять, почему охотник за ведьмами вызывает во мне такое отвращение. Скорее всего, была задета моя гордость. Пока я предавался размышлениям, Мэйнон ждал, потягивая трубку и молча наблюдая за мной.

— Мой отец уважал вас, сэр, — сказал я. — И прежде всего мне хотелось бы извиниться за те необдуманные слова, что я произнес несколько минут назад. Теперь я вижу, что вы не имели в виду ничего, что затронуло бы честь моей сестры.

— Спасибо, Том. Ну а что ты думаешь насчет этого брака теперь, когда мы рассмотрели все за и против?

Мне потребовалось несколько минут, чтобы справиться с собой. И я сдался:

— Хорошо, сэр. Оставим окончательное решение на усмотрение сестры. Если ей действительно так хочется заполучить Резерфорда в мужья, я не стану мешать.

Мэйнон удовлетворенно вздохнул и подмигнул мне.

— Очень хорошо. А как тебе другое предложение — работать здесь, рядом со мной?

Предложение было крайне заманчивым. Но я нахмурился.

— Сэр, мне чрезвычайно приятно, что вы сочли меня достойным такой должности. Но, откровенно говоря, не вижу, каким образом я мог бы принять ее. Мой отец умер совсем недавно, и сейчас на ферме немало дел, которыми мне следует заняться.

— Если вопрос только в этом, то позволь объяснить. Никакого официального контракта мы заключать не будем, так что, если захочешь, в любой момент сможешь вернуться на ферму.

— И вы напишете моему командованию в полк?

— Сегодня же!

После таких слов я больше не видел причин для отказа и ни малейших оснований, чтобы не начать работать немедленно. Мэйнон хотел составить отчеты по ряду случаев, включая две кражи лошадей, несколько случаев купли-продажи краденого и один пьяный дебош. Моя задача заключалась в том, чтобы записывать под диктовку имена нарушителей, показания свидетелей, результаты расследования и вынесенный Мэйноном приговор.

И все это время голова моя кружилась при одной мысли о том, что мне не придется больше возвращаться в армию. Перо дрожало, когда я писал вслед за судьей. Вспомнилось, сколько приходилось корпеть над бумагами в те времена, когда я учился у Мильтона. И как я проклинал каждый час унылой рутины, вытирал перепачканные чернилами пальцы и мечтал о более мужественных занятиях. Каким же я был дураком! Только полный идиот может считать, что бегать по полям сражений, утопая по колено в грязи, дерьме и крови, занятие более достойное, чем писать бумаги в теплом кабинете. Я тряхнул головой и с чувством, похожим на благоговение, покрепче сжал перо.

Скажу честно — я отлично справлялся. И пускай это звучит как хвастовство — я уже достаточно стар и могу позволить себе немного похвастаться: я обладал сметливым умом, твердой рукой, способностью к языкам и отменной памятью. К концу первого часа работы Мэйнон был по-настоящему впечатлен мною.

— Да, ты оказался хорош, как я и ожидал, — признался судья, потирая глаза и шурясь на мерцание свечей. — А у меня зрение уже не то — не могу так много писать. Как, говоришь, звали того человека, у которого ты учился?

— Грамоте меня обучил отец, но образованием моим занимался Джон Мильтон[28].

— У него приличная репутация? — поинтересовался судья.

— Не очень, сэр. Но Мильтон талантливый ученый, в некотором роде полемист и антиклерикал, если вы понимаете, о чем я. — Мэйнон кивнул. Нынче людей подобного склада вокруг было немало. — Также он хорошо владеет латынью и греческим.

— И как ты к нему попал?

— Джон Мильтон дальний родственник моего отца. Троюродный брат, если быть точным.

— Ну что же, полагаю, судя по результатам, со временем ваш Джон Мильтон заработает себе репутацию неплохого наставника.

— Возможно.

Мэйнон выпрямил спину и поудобнее устроился на стуле — пора было возвращаться к работе. Я приготовился записывать.

— Итак, переходим к делу девицы Мур. Следует ли нам добавить к уже выдвинутым против нее обвинениям новое — о причастности к смерти миссис Гедж и ее дочери Джоан Гедж? — Голос Мэйнона звучал устало, словно этот вопрос давно не давал ему покоя.

— Вы склонны объединить эти два дела?

— Нет. У нас нет прямых Доказательств, все улики косвенные.

— Но?

— Семью Гедж многие знали и любили, и теперь люди требуют, чтобы виновный в их гибели был найден и понес наказание. На меня давят со всех сторон, кое-кто из состоятельных горожан уже намекал, что с Криссой Мур не следует церемониться. Среди жителей ходят самые невероятные слухи: например, что она магическим образом подсунула женщинам болиголов — с помощью бесов, или заколдованного кота, или другого обращенного животного. — Мэйнон тяжело вздохнул, потер переносицу двумя пальцами и на миг прикрыл глаза.

— Но это же полнейшая чепуха! — воскликнул я.

Но тут же поймал себя на излишней горячности. Интересно, почему?

— На рынках чепухой и слухами бойко торгуют вразнос под видом правды, — снова вздохнул судья. — Причем во вред многим, не только темным, но и более образованным людям.

На это мне нечего было возразить.

— Ты, конечно, прав, но мы не можем просто так отмахнуться от подозрений насчет Мур, как от чего-то совсем уж невероятного. Хотя Джон три ночи просидел у нее в камере, надеясь найти доказательства ее общения с нечистой силой. Безрезультатно.

Я предпочел обойти молчанием тему общения с нечистой силой, как и выслеживание котов, хорьков и жаб в надежде застать их в момент разговора с ведьмой.

— Она по-прежнему отказывается давать показания?

— Совершенно верно. Боюсь, все идет к тому, что нам придется обратиться к более жестким методам допроса.

— Но речь ведь не идет о пытках, сэр? — спросил я, с удивлением отметив, что при одной мысли о пытках, которым могут подвергнуть Криссу Мур, внутри у меня все похолодело.

— В буквальном смысле — нет. С тех пор как парламент[29] пришел к власти, закон не требует от нас — или не дает позволения — применять пытки. Однако, если дойдет до суда присяжных, они могут счесть наше расследование неудовлетворительным, поскольку мы не воспользовались всеми возможными способами, чтобы добиться признания подсудимой — например, лишение сна. И тогда дело закроют за недостаточностью улик.

— Вы хотите сказать, сэр, что, лишив человека сна, можно получить признание? — с недоверием переспросил я.

Мне это казалось невероятным, ведь в армии нам частенько приходилось бодрствовать сутками напролет или спать урывками. В теперешнем-то моем возрасте я знаю, что может сделать с человеком недостаток сна, — злейшему врагу не пожелаю.

Мэйнон энергично закивал:

— Ты не представляешь, каких результатов можно добиться с помощью такого простого средства. Когда одна бессонная ночь накладывается на другую — поразительно, как быстро ломается воля человека.

— Но подозреваемую нельзя подвергать грубому обращению, коль скоро, по ее утверждению, она носит ребенка, — сказал я, вновь с удивлением ловя себя на том, что сама мысль об этом уже не вызывает во мне такую бурю противоречивых чувств, как прежде.

— Верно, — согласился Мэйнон. — Но вопрос по поводу ее беременности рано или поздно должен разрешиться.

Именно тогда я и спросил судью — хоть и с некоторым смущением, — нет ли у нее крови, и, слегка покраснев, сделал соответствующую запись в документе.

Судья дождался, когда я закончу писать.

— А что насчет мальчика, которого ты забрал, кажется, из публичного дома? — поинтересовался он.

Я нахмурился и постарался не показать, насколько удивлен его вопросом, ведь я ни словом не обмолвился о Генри. Вероятно, об этом ему сообщил Резерфорд, обнаруживший присутствие мальчика на ферме, когда двумя днями ранее явился к нам в дом. Однако сияющего улыбкой новоиспеченного жениха ждал холодный прием. Я пригласил его на кухню, где сказал, что он не должен навещать Эстер до тех пор, пока вопрос об их помолвке не будет решен окончательно, поскольку его визиты могут скомпрометировать сестру. Резерфорд спросил, что нужно сделать, чтобы вопрос был решен окончательно. Я обещал подумать. Заключив с ним временное перемирие, мы распрощались. Резерфорд совсем уже было собрался уезжать, но тут, бросив случайный взгляд в сторону конюшни, заметил Генри, увлеченно гоняющего по двору голубей.

«О, я смотрю, вы взяли нового слугу», — произнес он, поправляя седельную сумку на боку лошади.

Резерфорд с нескрываемым любопытством рассматривал необычное лицо мальчика. Разглядел ли он сходство между Генри и его сестрой? Некоторое сходство, безусловно, имелось, особенно в точеных скулах и форме подбородка, хотя из-за разницы в возрасте оно было не столь очевидным.

«Да», — коротко бросил я, не вдаваясь в подробности.

Но каким образом Резерфорд, а теперь и Мэйнон выяснили, где именно я подобрал мальчика, оставалось загадкой.

Судья молчал, очевидно ожидая продолжения. Мне следовало быть осторожным. Я не знал, что еще известно Мэйнону, и не мог позволить ему поймать меня на лжи.

— Он брат Криссы Мур, — признался я. — Я отправился в Норидж, чтобы разузнать о ее прошлом. Расследование привело меня к содержательнице борделя, и та подтвердила — да, Крисса действительно жила у нее в доме. Но, — добавил я, сам не зная, почему для меня так важно было уточнить эту деталь, — девушка не была шлюхой. Хотя до сих пор не могу понять, чем она зарабатывала на жизнь.

Мэйнон вскинул бровь.

— Продолжай.

Я пожал плечами.

— Да собственно, больше нечего добавить. Мальчик оказался дурачком. Он ничего не знает ни о сестре, ни о прошлом их семьи.

Мэйнон хмыкнул.

— Надеюсь, ты хорошо присматриваешь за ним? Не позволяй ему покидать ферму. Уж больно много людей в округе настроены против его сестры. Я бы в первую очередь побеспокоился о безопасности мальчика.

Я согласно кивнул:

— Он не выходит со двора.

— Ах да, вот еще… — спохватился Мэйнон, роясь в ворохе бумаг на столе в поисках чистого клочка.

Отыскав небольшой листок, он быстро нацарапал на нем несколько слов и протянул мне.

— Приглашение? — спросил я, пробежав глазами записку и чувствуя легкий приступ беспокойства.

— Да. Ты знаешь Вельмута Хаксли?

— Слышал о нем. Он вроде бы из реформатов, не так ли?

— Его дед был одним из первых настоящих пуритан[30] в этой стране, сын и внук пошли по его стопам.

В записке был указан адрес, куда меня приглашали; дом находился в нескольких милях от Уорстеда. Мне было знакомо это обширное поместье, мимо которого проезжаешь всякий раз по дороге в Кингс-Линн. Я даже смутно помнил, что его хозяин проявлял большой интерес к судоходству и кораблестроению.

— Благодарю, сэр, думаю, я воспользуюсь приглашением, — сказал я, убирая записку в карман.

— Отлично. Тогда завтра вечером — визит с обедом и ночевкой. Хаксли любит принимать у себя подающих надежды молодых людей из местной знати. Но иногда не прочь провести время и со старыми остолопами вроде меня. Мы с ним давние друзья.

— Почту за честь, — еще раз поблагодарил я, заранее беспокоясь о том, что надеть на прием к такому богачу.

— Резерфорд тоже будет.

— О… — выдохнул я с гораздо меньшим энтузиазмом.

Мэйнон улыбнулся.

Итак, судья решил выступить в роли миротворца.

Позже, возвращаясь домой, я задавал себе вопрос — что заставило меня сказать неправду о Генри? Конечно, мальчика не назовешь умным, но он не был и тем жалким дурачком, каким я описал его Мэйнону. Поначалу Генри неплохо удавалось прикидываться глупым, однако события последующих дней заставили меня усомниться в достоверности разыгрываемой передо мной роли.

Когда на следующее утро после возвращения из Нориджа я объяснил Эстер, кто такой Генри и где я его нашел, сестра не скрывала своего возмущения.

«Томас, зачем ты вообще туда пошел?! — всплеснула руками Эстер. — Это же позор!»

Я же, лелея свое негодование по поводу визита Резерфорда и все еще не отказавшись от мысли разрушить их помолвку, ответил холодно и односложно:

«Не знаю. Не могу объяснить».

«Что за опрометчивый поступок, брат! Я определенно нахожусь в полнейшей растерянности!» — заявила Эстер и с ожесточением вонзила иглу в вышивку, которую держала на коленях.

Я попытался утихомирить ее, не прибегая при этом к извинениям, — мне очень не хотелось просить прощения за мой поступок, хотя в глубине души я понимал, что извиниться все же стоило бы. Но лишь нахмурился и вышел из гостиной, оставив Эстер с ее работой, и отправился во двор — искать Генри.

Как обычно, я нашел его в стойле у Бена.

Открыв дверцу, я вывел коня наружу и привязал во дворе. Он тянул ноздрями морозный воздух и подергивал шкурой. Накинув на него теплую попону, я вернулся в конюшню и опустился на солому рядом с мальчиком.

«Послушай, ты должен пойти в дом. Там есть немало работы. Ты ведь знаешь, я привез тебя сюда с условием, что ты будешь работать. А я — платить тебе за это. Помнишь наш уговор?»

Генри кивнул, но не двинулся с места.

«Разве я не могу поработать здесь?» — спросил он.

«В конюшне?»

Снова последовал кивок.

Я задумался. Затем пожал плечами:

«Ну что же, тут тоже есть чем заняться. Бен и Темперанс требуют ухода. Тебе когда-нибудь приходилось работать с лошадьми?»

«Нет, сэр. Но я могу научиться».

«Неплохая мысль, — согласился я. — Ты здесь не только для того, чтобы зарабатывать деньги, но и чтобы учиться. А для этого тебе все же придется бывать в доме, хотя бы изредка».

Когда мальчик снова молча покачал головой, я невольно вспомнил его сестру — то же упрямое молчание и та же несгибаемая воля. Я подумал — хотя, конечно, никогда бы не поступил так, — затащи я мальчишку в дом силой и избей до полусмерти за отказ подчиняться хозяину, в следующий раз найду его точно там же: в стойле у Бена, притаившегося в углу на соломе, несчастного и неподвижного, словно загнанный заяц.

«Но ты же жил в доме у Люси Беннетт и не боялся. Чем наш дом хуже?»

«Не знаю, — пискнул он несчастным голосом. — Сэр, я просто не хочу находиться там, вот и все».

Я поежился. С улицы тянуло холодом, пар от нашего дыхания смешивался с морозной дымкой.

«Да ты хоть представляешь, какой холод по ночам в конюшне?»

Генри кивнул.

«Давай сделаем так: я не могу позволить тебе ночевать в стойле, поскольку у меня нет ни малейшего желания найти утром вместо мальчика ледышку. Но я готов оставить тебя работать на конюшне с одним условием: вечером ты идешь в дом, прямиком в свою комнату, а утром, как только проснешься, возвращаешься сюда. Тут ты будешь под присмотром конюха, он научит тебя ухаживать за лошадьми. Ну как, договорились?»

Снова последовал едва заметный робкий кивок. А затем раздался тихий голос, почти шепот:

«А мужчины будут приходить к нам в гости, как у Люси?»

Мне хотелось обнять мальчишку и прижать к себе. Кто знает, чего он насмотрелся в том непристойном месте и что могли сделать с ним самим. Но я сдержался.

«Нет, — произнес я твердо. — Это не такой дом».

Казалось, Генри тщательно взвешивает услышанное. Затем он вскинул на меня глаза, заблестевшие новым любопытством:

«А что это за дом?»

Да, я снова убедился, что брат Криссы Мур отнюдь не был дурачком, как могло показаться с первого взгляда.

«Приличный, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Идем, Генри. Зайдем на кухню с заднего крыльца. Я покормлю тебя, и приступим — впереди у нас долгий рабочий день».

«Этот блеск у него в глазах, что он означал? — думал я, натягивая поводья Бена, чтобы не налететь на появившуюся из-за поворота повозку. — Возможно, я недооценил Генри и он гораздо больше похож на свою сестру, чем можно было ожидать, такой же расчетливый?» Хотя мне мальчик показался открытым и честным.

В тот день, когда мы вместе позавтракали в конюшне — поскольку он отказался заходить в дом даже с заднего крыльца и мне пришлось принести ему хлеб и молоко прямо в стойло, — я, прежде чем научить моего нового конюха, как кормить, поить и чистить лошадей, воспользовался случаем и расспросил его о сестре. Парень с готовностью отвечал на мои вопросы.

«Ты что-нибудь помнишь о том времени, когда вы жили вместе с сестрой до того, как поселились в доме у Люси Беннетт?» — спросил я.

«Ничего, — уверенно заявил Генри, поддевая вилами охапку слежавшейся грязной соломы. — Я был совсем маленьким, сэр».

«Но ваша семья родом из Норфолка?»

«Точно не знаю, сэр. Сестра не говорила об этом», — снова односложно ответил мальчик.

Однако я отметил про себя, что местного акцента у него нет.

«А когда ты видел сестру в последний раз?»

«Не могу сказать наверняка, сэр. — Генри сдвинул брови, припоминая. Его задумчивость не выглядела наигранной. — Несколько недель назад? Может быть, месяцев».

Я тщательно обдумал свой следующий вопрос. Мне не хотелось, чтобы мальчик понял, что его допрашивают, поэтому я постарался избежать слов «твоя сестра», но, с другой стороны, у меня не поворачивался язык назвать Криссу просто по имени, это выглядело бы слишком фамильярным. Поэтому я не сказал ни того, ни другого.

«Ты сильно ее любишь?»

Генри ответил искренне и пылко:

«О да, сэр! Она всегда была так добра ко мне».

«Она присылала деньги на твое содержание?»

Генри кивнул, поддевая новый клок соломы.

«А у тебя были какие-нибудь… обязанности по дому?

Как сейчас. Тебе нужно было работать?»

Генри на мгновение задумался.

«Ну нечто вроде обязанностей было, — сказал он. — Но не такие, как у сестры или у других девушек».

«Какие же?» — спросил я беззаботным тоном, словно мы просто болтаем, как два приятеля, занятые общей работой.

«В основном прислуживать гостям, — ответил мальчик. — Иногда меня просили петь».

«Ты хорошо поёшь?»

«Нет, сэр, как ворона. Как ворона!» — Генри захлебнулся смехом, звук вышел протяжный и раскатистый, похожий на рев осла — лучшего ответа на мой вопрос не придумаешь.

Он так заразительно хохотал над собственной шуткой, что я тоже не смог удержаться от смеха.

«Так зачем же они просили тебя петь?» — переведя дух, спросил я.

Генри посерьезнел:

«Думаю, им нравилось издеваться надо мной. Тем мужчинам, которые приходили навестить девушек. А если я пел совсем фальшиво, могли пнуть ногой».

«Они плохо поступали», — сказал я.

Мальчик согласно кивнул.

«А твоя сестра, она тоже пела?»

Генри отрицательно качнул головой. Похоже, желание рассказывать о жизни в доме Люси у него пропало.

«У нее были… другие обязанности?» — осторожно спросил я.

«Да, но не такие, как у остальных. Сестре приходилось уходить ночью из дома, а когда возвращалась — у нее были деньги».

«Но несколько месяцев назад она перестала приходить сама и начала присылать деньги, верно?»

«Да, сэр».

«Много?»

«Нет. Люси постоянно жаловалась, что денег не хватает».

«Понятно, — пробормотал я, решив, что на сегодня расспросов достаточно. — И не забудь почистить попону Бена, как я тебе показывал. Через полчаса загляну к тебе, проверю». Я почти машинально взъерошил темные волосы на голове Генри и вышел из конюшни.

Теперь, возвращаясь домой из Уолшема, я думал о предстоящем визите к Хаксли. Но меня мучили угрызения совести: я оставляю Эстер одну, пусть всего на сутки, все равно — после смерти отца прошло совсем немного времени, и она еще не успела толком оправиться. Помимо всего прочего это означало, что и Генри остается на ее попечении. Нужно перед отъездом хорошенько втолковать ему, чтобы вел себя тихо и не надоедал Эстер. Хотя, пожалуй, вряд ли стоит беспокоиться об этом: с момента прибытия на ферму мальчик старательно обходил ее стороной.

Приглашение к Хаксли означает, что Мэйнон уже замолвил за меня словечко, и если я не явлюсь на обед, то окажусь в неловком положении и перед моим новым нанимателем, и перед человеком, который обладает немалым влиянием в наших краях. И если я намерен сделать карьеру, я должен непременно быть там.

Кроме того, со стороны Мэйнона это очевидная попытка свести меня с Резерфордом. Было бы глупо отрицать — в ней есть определенный смысл. Ведь если охотнику за ведьмами суждено стать моим зятем, нам следует найти общий язык. И обед в хорошем обществе как способ примирения ничуть не хуже, чем любой другой. Конечно, я предпочел бы заняться делами на ферме — разобрать бумаги в кабинете отца и починить покосившуюся изгородь. А вместо этого придется обедать с Джоном Резерфордом.

Я тяжело вздохнул.