Городские стены остались позади. Копыта Бена глухо зашлепали по раскисшей дороге и полусгнившей листве. Синева утреннего неба над нашими головами сменилась однотонным серым покрывалом.

— Ты умеешь читать, мальчик? — прервав молчание, спросил я.

— Нет, — ответил Генри.

Я вдруг понял, что впервые слышу его голос.

— Я не имею в виду Библию, но свое собственное имя можешь прочесть? — Быть безграмотным в его возрасте — мысль показалась мне нелепой, хотя в десять лет чтение и мне казалось тяжкой работой, только отвлекающей от настоящих серьезных дел — поиска муравейников и птичьих гнезд, которые можно разорить.

— Нет, — повторил Генри.

— Ну что же, мы постараемся это исправить, — заметил я. — Мужчина должен уметь читать.

— Да, — робко откликнулся Генри.

— Ты можешь обращаться ко мне «сэр», — заметил я строгим голосом, который мне самому сразу не понравился. — Или «мистер Тредуотер», — чуть мягче добавил я. — А я буду звать тебя Генри.

— Да, сэр, — пискнул мальчик.

— Но сперва остановимся и поедим.

Щуплое тело мальчика напряглось при упоминании о еде. Я направил Бена на обочину дороги, где стояла поилка для скота. Земля здесь была гораздо суше и не так разбита, как на проезжей части. Спешившись, я помог Генри выбраться из седла.

— Прежде всего, мы заботимся о наших животных, — пояснил я, подводя Бена к поилке. — Ухоженная лошадь — это наш рабочий инструмент, и мы должны хорошенько присматривать за нашими инструментами, чтобы они могли исправно служить нам.

Генри кивнул с серьезным видом. Но от одного взгляда на его прозрачно-бледное лицо у меня защемило сердце. Я отдал мальчику весь хлеб и сыр, которые прихватил с собой, и смотрел, как и то и другое исчезает в его голодном рту.

Итак, почему я забрал Генри? Не стоит притворяться, что мною двигали благородные побуждения. Совершенно ясно, что Крисса Мур по-настоящему привязана к брату. Даже покинув дом Люси — неважно, чем уж она занималась, чтобы заработать на жизнь, — Крисса продолжала отправлять бывшей хозяйке деньги на содержание Генри. И делала так вплоть до своего ареста. Девушка много лет самостоятельно заботилась о брате, поскольку ни о родителях, ни о родственниках не было сказано ни слова. Я вынужден был признать, что немного нашлось бы людей, которые в подобной ситуации не бросили бы больного мальчика и не отправились на поиски лучшей жизни. Каковы бы ни были прегрешения Криссы Мур, но ее преданность брату заслуживала уважения. Кроме того, это может и мне пойти на пользу. Теперь, когда Генри в моих руках, возможно, удастся разговорить его сестру. Нет, конечно, речь не идет о признании — какой прок, если Криссу вздернут на виселице, — но заставить ее отказаться от нелепых выдумок по поводу отношений с Ричардом Тредуотером.

«А потом у девицы начнется обычное женское, — подумал я, наблюдая, как Генри, жмурясь от удовольствия, грызет слегка подсохший сыр, — и всем станет ясно, что никакого ребенка от моего отца она не носит. Наши с Эстер неприятности останутся позади, и мы сможем спокойно жить дальше».

Хорошо, а куда я дену мальчика, когда все разрешится? Я сделал глоток воды из фляжки и покосился на Генри, который расправился с едой и теперь задумчиво шевелил пальцами на босых ногах, глядя на них с таким удивленным видом, словно мой вопрос, обращенный к Люси, «есть ли у него башмаки?», заинтересовал его самого.

Ну что же, подумаем и об этом в свое время. А пока — нужно подобрать ребенку приличные сапоги. В чулане валяются мои старые, которые я носил подростком, они должны подойти.

— Поднимайся, — сказал я, — пора ехать. До дома еще далеко, а когда доберемся, познакомлю тебя с сестрой.

К дому мы подъезжали уже затемно. Генри начал клевать носом, его голова упала мне на грудь, тело расслабилось. Я вытянул плед из седельной сумки и закутал им мальчика. Примерно так же — в седле перед собой — мы возили купленную на рынке свинью или овцу.

Я осторожно соскользнул на землю, снял Генри и, перекинув через плечо, словно набитый соломой тюфяк, освободил одну руку, чтобы привязать Бена к коновязи во дворе. Возясь с поводьями, я вдруг почувствовал, как сильно устал. Сегодня больше никаких дел — горячий ужин и в постель. И никаких наставлений Генри. Пусть этим займется Эстер, когда утром будет распределять работу по дому между слугами. Ну если только задам мальчишке еще пару вопросов… Нет, лучше дать ребенку поспать. А завтра разберемся, что ему на самом деле известно о сестре.

Мы вошли через заднюю дверь. Я вдохнул знакомые запахи дома, с кухни потянуло ароматом свежеиспеченного хлеба. К нему примешивался острый щелочной запах мыла — должно быть, недавно стирали белье.

По-прежнему держа Генри на плече, я вошел на кухню и остановился на пороге. Здесь царил полумрак, свечи не горели, а пламя в очаге, который топили углями, почти совсем угасло. В доме было холодно и тихо. Мое сердце кольнула печаль, когда я бросил взгляд на кресло отца, стоящее во главе стола. Отныне оно пустовало. Вероятно, теперь мне следовало сидеть там. Но я не мог представить, что опушусь на широкое дубовое сиденье и займу место отца. Нет, не сейчас.

— Эстер, — позвал я.

Ответа не последовало.

Я усадил Генри в отцовское кресло и подсунул ему под голову небольшую подушечку, лежавшую на лавке. Мальчик пошевелился, но не проснулся. Я хотел было развести огонь и согреть воды, но передумал и решил сперва заняться Беном и отыскать сестру. Прежде чем уйти с кухни, я поплотнее укутал Генри пледом, а сверху накинул еще один. Выйдя на холодный темный двор, я завел коня в стойло, проверил остальных животных и вернулся в дом.

— Сестра?! — позвал я.

На мой призыв снова никто не откликнулся. Может быть, она ушла спать. Нет, не похоже на Эстер. Она добросовестная хозяйка и не ляжет, пока не закончит все положенные дела.

Скинув сапоги, я направился в гостиную. В лицо мне пахнуло теплом, я понял, что Эстер разожгла там камин. Я остановился на пороге. Сестра устроилась на стуле с высокой резной спинкой, лицом к огню, и задумчиво смотрела на едва мерцающее пламя. Камин почти угас, давно пора было пошевелить угли или подбросить еще, но Эстер сидела неподвижно. Ее профиль четко вырисовывался на фоне тусклого оранжевого света. На лице сестры застыло непривычносуровое выражение. У меня невольно промелькнуло воспоминание о той ночи, когда с ней случился припадок и я узнал о смерти отца.

— Эстер, я вернулся.

— Да, вижу, брат.

— Огонь почти погас, — заметил я, чувствуя себя чрезвычайно глупо. Но тут же вздохнул с облегчением, когда Эстер соскользнула со стула и опустилась на колени возле камина. — Почему ты сидишь в темноте? Думала об отце?

— О себе, — вороша угли, ответила Эстер. Наконец пламя весело разгорелось. Сестра распрямилась, но осталась на полу. — Посиди со мной, — тихо попросила она, и у меня снова появилось странное ощущение, что я говорю с незнакомой Эстер, словно передо мной взрослая женщина, а не девочка, которую я оставил сегодня утром.

Я придвинул стул и сел, решив пока ничего не говорить о Генри. Это может и подождать.

— Итак, о чем же ты думала, Эстер?

— О замужестве. О детях.

Наверное, я бы меньше удивился, заяви Эстер, что намерена кого-то убить или стать странствующим менестрелем.

— О чем? — глупо переспросил я.

— О замужестве, — повторила Эстер. — О моем браке.

Я подался вперед.

— Сестра, наверное, я лучше пойму тебя, если ты будешь выражаться яснее.

Обращенный на меня взгляд был полон житейской мудрости — не подозревал, что Эстер может так смотреть. Она тонко улыбнулась.

— Сарказм тебе не идет, — изрекла Эстер. — Но ты прав, мне стоит выражаться яснее. Да, я получила предложение руки и сердца.

Я не сумел сдержать удивленного вздоха.

— Вот как? От кого же, позвольте узнать?

Но я и так знал ответ.

— От Джона Резерфорда, — одним легким движением Эстер поднялась с пола и уселась на прежнее место.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Что? Резерфорд был здесь в мое отсутствие?

— Успокойся, брат, — рассмеялась Эстер. — Для того чтобы выйти замуж, мне не потребуется твое согласие. А отца, к которому ему следовало бы обратиться, у меня нет.

— Ему следовало бы обратиться ко мне! — в гневе выпалил я. — Я твой ближайший родственник мужского пола.

Эстер пренебрежительно щелкнула языком. Никак не ожидал от нее столь развязного поведения.

— Ну теперь поздно что-либо менять. Я приняла предложение.

Я начал было говорить, но с языка у меня само собой сорвалось проклятие. Прикусив язык, я замолчал и отвернулся.

Лицо Эстер расплылось в улыбке.

— Как сказано в Евангелии от Марка: «Будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили»[26], — тоном многоопытного проповедника произнесла она.

Я придвинул свой стул поближе и заговорил спокойнее.

— Послушай, Эстер, еще не поздно, мы можем сослаться на то, что был нарушен порядок — сперва он должен поговорить со мной. Мы могли бы…

— Как гласит послание апостола Иакова: «Всякий человек да будет скор на слышание, медленен на слова»[27].

— Тогда объясни мне, пожалуйста, потому что я уже запутался в твоих рассуждениях: тебе так сильно нравится мистер Резерфорд?

Она пожала плечами:

— Не больше, чем любой другой добропорядочный человек.

— Тогда почему?

Эстер шлепнула ладонями по подлокотникам стула.

— Я здесь совсем одна, Томас.

Я собрался напомнить, что у нее есть брат, но Эстер опередила меня:

— Подумай, Томас, что произойдет к концу года: твой отпуск закончится, и тебя снова призовут в армию. Ты можешь даже не вернуться с войны. И что тогда — я останусь одна на всем белом свете, и рядом не будет никого, чтобы позаботиться обо мне. А Джон предлагает мне дом, семью, возможность иметь детей и трудиться рядом с ним на ниве Господней. И какая разница, что я люблю его не больше, чем любого другого человека? Разве любовь — это так важно?

— Да, любовь — это важно. Неужели ты думаешь, я не смогу защитить тебя, что бы ни произошло в нашей жизни? — Я поднялся со стула и хотел коснуться плеча сестры, но она отпрянула.

— Знаю, Томас, ты позаботишься обо мне. Но я не могу вечно прозябать в этом доме и быть на твоем попечении. Стать женой, дарить жизнь детям — это достойное и благочестивое дело. Поэтому я приняла его предложение. И тебе не остается ничего другого, как только дать нам свое благословение, — закончила она твердо.

Я тяжело вздохнул, как человек, потерпевший полное и сокрушительное поражение.

— Но, Эстер…

Я не успел закончить то, что намеревался сказать — даже если бы мне удалось подобрать слова, которые прозвучали бы достаточно убедительно, — дверь в гостиную отворилась, и на пороге появился Генри. Бледное лицо мальчика выделялось на фоне темного дверного проема. Эстер взглянула на гостя, затем повернулась и обратила на меня вопросительный взгляд.

— Это Генри, — пояснил я. — Он пока поживет у нас.

— Здесь, в нашем доме? — Эстер поднялась и направилась к двери.

При ее приближении мальчик вжал голову в плечи, казалось — еще миг, и он пустится наутек.

— Да, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность. — Он может помогать…

— Я смотрю, за меня опять принимают решения! Это моя обязанность — решать, нужны ли в доме новые слуги и чем именно они будут заниматься!

В груди у меня тревожно ёкнуло: никогда прежде я не слышал, чтобы сестра говорила с таким гневом.

— Эстер, что с тобой? — Потрясенный ее внезапной вспышкой, я двинулся следом. — Ты же знаешь, я не стал бы вмешиваться, но тут особый случай…

— Почему-то вечно находится «особый случай», — устало выдохнула Эстер. — Почему-то мои желания всегда оказываются на последнем месте. Почему меня никто и в грош не ставит — кого угодно, только не меня! — Она сделала попытку протиснуться к выходу из гостиной, я посторонился, уступая дорогу и гадая, насколько справедливы обвинения сестры и как теперь я осмелюсь признаться ей, кто такой этот мальчик на самом деле.

Внезапно крик Генри заставил нас обоих вздрогнуть. Это было похоже на крик ягненка, которому перерезали глотку. Расширенными от ужаса глазами мальчик смотрел на Эстер, его и без того бледное лицо сделалось как полотно. Сестра осторожно шагнула к нему навстречу. Генри развернулся и побежал.

Эстер замерла, словно громом пораженная. Затем сделала движение, как будто намереваясь последовать за беглецом, но я удержал ее.

— Не надо, я сам разыщу его. Потом вернусь, и мы продолжим разговор о Резерфорде. Ничего еще не решено.

Я обшарил весь дом. «Вот же глупый мальчишка, — думал я. — Интересно, что его так напугало?» Первым делом я заглянул на кухню — никого. Пропахший лошадиным потом плед, в который был завернут Генри, валялся на полу возле кресла. Не притаился ли он в кладовке под лестницей? Нет. Ни в одной из спален мальчика тоже не оказалось.

Вздохнув, я натянул сапоги и зажег фонарь. Проходя мимо гостиной, я заглянул в приоткрытую дверь. Эстер снова сидела возле камина, глядя на огонь, и даже не обернулась, когда я сказал, что собираюсь поискать мальчика во дворе.

Во дворе Генри тоже не было. Ни у колодца. Ни среди грядок на огороде, ни позади устроенной Эстер теплицы. Я звал и звал мальчика — безрезультатно. Я продрог насквозь и совершенно не знал, что предпринять, когда в голову мне пришла мысль — поискать в конюшне.

— Генри? — Я заглянул внутрь.

Темперанс лениво жевала клок сена. В соседнем стойле было пусто, если не считать шныряющих по углам мышей. Бен радостно заржал, когда я вошел в его стойло, решив, что мы отправляемся на вечернюю прогулку.

— Нет, дружок, на сегодня хватит. — Я потрепал коня по гриве. — Мы и так проделали немалый путь. Давай-ка… — Ухо уловило какой-то слабый шорох.

Я толкнул круп коня, заставив Бена отступить в сторону, и увидел того, кого так долго разыскивал.

— Что ты тут делаешь, Генри?

Мальчик скорчился на соломе возле задних ног Бена. Это было опасное место: конь мог наступить на него. Однако Бен, похоже, не имел ничего против неожиданного соседства — в конце концов, притаившийся в стойле ребенок беспокоил его не больше, чем живший на конюшне кот.

— Ну же, пойдем! — протиснувшись мимо Бена, я протянул мальчику руку.

Генри не шелохнулся. Я поднял лампу повыше и посветил в тот угол, где спрятался беглец. Ребенок не плакал, но дрожал с головы до ног. Охваченный каким-то всеобъемлющим внутренним страхом, он был как вода, по которой ветер гонит мелкую рябь.

— Генри, выходи, — повторил я. — Тебе нечего бояться. — Но мальчик отчаянно замотал головой. — Идем, — уговаривал я, будто на самом деле пытался выманить кота. — Дома тепло, вкусный ужин, мягкая постель. А тут холодно и полно мышей.

— Змея, — едва слышно прошептал мальчик.

— Где? — Я наклонился и посветил на пол, ожидая увидеть тело гадюки, спешащей укрыться в соломе.

— Не здесь. Там, — несчастным голосом пролепетал Генри, косясь в сторону дома.

— Ну что ты, в доме нет змей. Они очень боятся людей. Ведь мы намного больше их, верно?

Генри снова печально покачал головой.

— Та была большая. Очень большая.

От неудобной позы — я стоял нагнувшись над Генри — у меня заныли колени. Я сделал еще одну попытку убедить мальчика.

— Тебе просто приснился плохой сон. Ты устал в дороге, а теперь оказался в незнакомом месте, только и всего. Мы сейчас пойдем в дом, ты познакомишься с моей сестрой, и мы все вместе поужинаем.

Но Генри отшатнулся и еще крепче вжался спиной в дощатую стенку стойла.

— Можно я останусь здесь? — пропищал он.

— Нет, не думаю. Это все-таки стойло Бена.

— Но Бен не против. — Нижняя губа у мальчика задрожала. — Пожалуйста.

Я вздохнул и распрямил затекшую спину. Что бы ни привиделось Генри, он был по-настоящему напуган. Но оставить его здесь тоже нельзя. У меня и так уже замерзли уши и нос, а ночью похолодает еще больше.

— Ладно, — согласился я. — Давай мы поступим так: я сейчас вернусь в дом, принесу тебе миску супа, хлеба, свежей воды из колодца и пару одеял. Ты поешь и можешь остаться здесь до утра. Такой вариант тебя устроит?

Мальчик энергично закивал.

— Договорились. Сиди здесь и никуда не уходи. Я скоро вернусь.

Конечно, я не собирался оставлять мальчика на ночь в конюшне. Просто решил дождаться, когда он поест, согреется и его смотрит сон. После можно будет перенести Генри в одну из спален наверху. А завтра при свете дня все его кошмары растают как дым.

Первую ночь на новом месте Генри провел в моей спальне, а я решил занять комнату отца. Сменив белье на кровати, я лег, чтобы забыться беспокойным сном. Похоже, дурные сновидения стали входить у меня в привычку.