Когда я уезжал на обед к Хаксли, сестра декламировала на кухне параграфы из катехизиса. Она устроилась на стуле с высокой спинкой и приняла особую позу: плечи расправлены, руки согнуты в локтях и слегка разведены в стороны — демонстрация готовности отдать себя действию благодати Божьей.

— Что будет с праведниками?

Они пойдут на Небеса.

Что такое Небеса?

Место счастья и радости, где праведники будут вечно с Господом.

Что такое ад?

Место ужасных и бесконечных мучений.

Я не хотел беспокоить ее. К тому же с тех пор, как Эстер объявила о своем намерении выйти замуж за Джона Резерфорда, она замкнулась и почти перестала разговаривать со мной. Так что, если прервать ее сейчас, во время молитвы, вряд ли она станет более приветливой.

* * *

За столом Хаксли сидел слева от меня. Это был, наверное, самый тощий человек, какого мне когда-либо доводилось видеть. До такой степени, что его худоба вызывала неприятное чувство. И вовсе невыносимо было смотреть, как он размазывает по тарелке жалкую порцию мяса и тушеной картошки, словно стоит ему насадить на вилку кусок, как тут же явится дьявол и поздравит бедолагу с тем, что за обжорство ему приготовлено тепленькое местечко в аду. А суп из любистока и вовсе отправился обратно на кухню нетронутым. У меня даже закралась мысль, не страдает ли этот человек какой-то внутренней болезнью. Он странно гримасничал, то и дело коротко покашливая, а если удосуживался обратить внимание на собственную жену — невзрачную женщину намного его моложе, — говорил с ней отрывисто и желчно. Супруги не были похожи на людей, довольных жизнью.

Одно не вызывало сомнений: Хаксли богат. Путь от ворот, за которыми начиналась подъездная аллея, занял двадцать минут. Я миновал несколько акров лесных угодий, ландшафтные сады, декоративное озеро с зимующими на нем лебедями и огромный фруктовый сад, раскинувшийся к востоку от дома.

Два вышколенных молодых грума приняли поводья Бена. Меня проводили к парадному входу в особняк — солидное двухэтажное здание, довольно новое, выстроенное из серого камня, с элегантным фасадом и множеством высоких застекленных окон. К центральной части особняка примыкали два длинных крыла, на крыше каждого возвышалась печная труба, хотя в настоящий момент дымилась только одна из них. Войдя внутрь, я оказался в просторном холле с витражами, на которых в странно-изящной манере были изображены пейзажи Фенских болот с их холодной красотой. И никаких сцен Судного дня, ветхозаветных патриархов с табличками и выбитыми на них пророчествами, фигур святых с их символикой мучеников. Архитектор, построивший особняк Хаксли, был пуританином.

После нескольких минут ожидания из дверей, ведущих в западное крыло дома, появился лакей и предложил мне снять плащ. Передавая ему плащ, я чувствовал некоторую неловкость за свою потрепанную одежду. Лакей пригласил меня следовать за ним, и мы двинулись через длинную галерею, стены которой были плотно увешаны портретами, под которыми стояли белые мраморные статуи мужчин и женщин со строгими лицами, блистающими ангельской красотой.

Но главной достопримечательностью галереи была модель торгового судна, установленная под стеклянным колпаком, — искусная работа из дуба, холста и сусального золота, высотой в человеческий рост. Хотелось задержаться возле нее и рассмотреть поближе, но слуга ускорил шаг, распахнул дверь в конце галереи, и мы оказались в библиотеке. Это была огромная комната с потолком раза в три или четыре выше, чем в кабинете моего отца. Но если у отца все полки были заставлены книгами, которые он любил перечитывать, то здесь в шкафах виднелось еще немало пустых мест. Что, в общем, было неудивительно: в конце концов, Хаксли из тех, кого принято называть «новыми людьми».

Мэйнон уже был на месте. Держа в руке тонкий хрустальный бокал с темно-красным вином, он увлеченно беседовал с высоким сухощавым человеком. Когда лакей объявил о моем прибытии, собеседник Мэйнона прервал разговор и двинулся мне навстречу. Приблизившись, он приветствовал меня легким поклоном и представился: Вельмут Хаксли. Я ответил на поклон, отметив про себя, что его рубашка и камзол выглядят немногим лучше моих собственных, даже манжеты и те потерты. Наблюдение принесло мне некоторое облечение, хотя не могло не удивлять, что, живя среди такой роскоши, сам хозяин дома одет столь невзрачно.

— Я много наслышан о вашем отце, — начал Хаксли. — Именно поэтому попросил Мэйнона передать приглашение его сыну.

Я снова поклонился, но не слишком низко. Сколь бы туго ни была набита казна Хаксли, с точки зрения общественного положения мы с ним были на равных.

— Для меня это большая честь и огромное удовольствие — познакомиться с вами и побывать в вашем великолепном доме.

— Должен же человек где-то жить. — Хаксли качнул головой, словно отвергая комплимент. — Это место ничуть не хуже любого другого.

Мэйнон сделал глоток вина и расхохотался:

— Ты скромный человек, Вельмут! Во всем Норфолке я не видел дома лучше твоего.

— Ужасное тщеславие, — признался Хаксли, — о котором я теперь сожалею. По нынешним временам разумнее хранить состояние в золоте, а не строить роскошные дома, не так ли?

— Неужели ты допускаешь мысль, что король может одержать победу? — спросил Мэйнон.

Я мысленно застонал: разговор о политике в самом начале вечера? Рановато, хотя у меня не было ни малейших сомнений, что этим все и закончится, как только придет пора набить трубку и разлить бренди.

Я вежливо слушал их беседу, пока мы дожидались прибытия Резерфорда. Когда же в разговоре возникла пауза, попросил разрешения осмотреть библиотеку. Получив позволение хозяина, принялся с жадным любопытством изучать стоявшие на полках книги.

Двигаясь вдоль шкафов в тускло освещенной комнате, я без труда прочитывал названия на корешках — о, как же теперь мне не хватает этой остроты зрения! — отмечая тома с трудами Кальвина[31] и Эразма[32], соседствовавшие с целой армией брошюр, педантично помеченных ярлыками с именами авторов. Среди них попадались писания подвергшегося всеобщему осмеянию безухого Уильяма Принна[33], а также памфлеты индепендентов[34], стоявшие, к моему великому изумлению, рядом с трактатами Джона Мильтона; один из них, озаглавленный «О разводе»[35], на вид был совсем свежий. Я совершенно точно знал, что некоторые из этих произведений изъяты из печати и запрещены, и лишь давнишнее членство в парламенте и неразбериха войны позволяли Хаксли проявлять столь явное безрассудство, держа подобные книги в своей библиотеке. С моей точки зрения, либо он должен быть абсолютно уверен в победе парламентских сил, либо ему следует вести себя более осмотрительно.

Позади меня в глубине комнаты Мэйнон и Хаксли продолжали беседу. Они говорили довольно тихо, хотя и не шептались, однако разобрать, о чем идет речь, было невозможно. И все же я уловил имя Криссы Мур, произнесенное несколько раз, и вспомнил, как судья упоминал каких-то влиятельных людей, оказывавших на него давление.

Когда мы перешли в столовую и разместились за широким дубовым столом, Мэйнон оказался напротив меня рядом с миссис Хаксли, которую он изо всех сил старался развлечь непринужденной болтовней. Хозяйка дома изредка бросала ответные реплики, но в основном предпочитала молчать, предоставив гостю право говорить столько, сколько ему вздумается, чем Мэйнон и не преминул воспользоваться. Его талант рассуждать о предметах, которые могут заинтересовать молодую женщину, — о тканях, поэзии, ботанике, музыке — произвел на меня неизгладимое впечатление, поскольку сам я почти ничего не знал об этих вещах. Что же касается его неразговорчивой соседки — блестящие речи гостя оставили ее совершенно равнодушной. И точно так же она почти не обращала внимания на мужа. Наблюдая за ними, я вновь подумал, насколько важна взаимная симпатия и общность интересов между супругами, чего при большой разнице в возрасте не так-то легко достичь. Мне стало жаль миссис Хаксли — грустная молодая женщина, связанная узами супружества с пожилым, седеющим брюзгой. Мысли мои сами собой обратились к Резерфорду и Эстер: как знать, возможно, их союз — не такая уж плохая затея, как мне показалось вначале. Я решил извиниться перед сестрой. В конце концов, это ее выбор.

Но сам Резерфорд так и не появился. Ожидание в библиотеке затягивалось. Мэйнон, смущенный поведением племянника, начал заметно нервничать. Я тоже чувствовал себя неловко, будучи так или иначе связанным с ним узами будущего родства. Оставалось надеяться, что оскорбление, нанесенное Хаксли, не повлияет на его отношение ко мне. Наконец судья, рассыпаясь в многочисленных извинениях, предположил, что Джон заболел.

Хаксли фыркнул и процедил с кислой миной:

— Будем надеяться, что дело именно в этом. В наши дни, когда кругом царит полнейший хаос, было бы крайне печально лишиться столь преданного работника на ниве Божиих дел.

Он жестом пригласил нас следовать за ним, и мы перешли в столовую.

Ужин тянулся бесконечно долго и нагонял тоску. Вряд ли этот унылый вечер можно было отнести к разряду тех, ради которого стоило ехать верхом больше часа. Но время шло, становилось поздно, и я утешался мыслью, что вскоре трапеза закончится и мне предложат пройти в мою комнату. Всякий раз, когда лакей открывал дверь в столовую, до меня доносился лай собак, которых выпустили на лужайку перед домом, а из галереи тянуло холодом — здесь повсюду гуляли ледяные сквозняки. Я поежился, мечтая поскорее оказаться в спальне и согреться у камина.

С мясным блюдом было покончено. Мэйнон откинулся на спинку стула. Он выглядел утомленным. Казалось, судья тоже не прочь завершить вечер и отправиться спать, однако, как только речь зашла о десерте, он заметно оживился. Хозяин дома, напротив, был бодр и полон сил и, похоже, горел желанием перейти к обсуждению вопросов, которые они затронули в начале вечера.

— Итак, Мэйнон… — начал он, окуная кончики пальцев в изящную серебряную чашу для омовения рук.

Я последовал его примеру, хотя, на мой взгляд, поданная нам баранина была настолько пересушенной, что никакого омовения не требовалось.

— …как продвигается расследование по делу той ведьмы?

Судья покосился на меня, словно предупреждая, чтобы я не вмешивался и позволил ему самому вести разговор. Но он напрасно волновался, у меня и так не было ни малейшего намерения вступать в их препирательства.

Мэйнон выждал, пока слуга наполнит его бокал, и произнес с хмурым видом:

— Ситуация, как ты понимаешь, непростая.

— Неужели? — Хаксли стряхнул воду с пальцев, вытер их о край скатерти и взглянул на судью.

Прежде чем ответить, Мэйнон сделал неторопливый глоток и похвалил вино.

— Подозреваемая находится в заключении более двух недель. Крисса Мур утверждает — во всяком случае, так она заявила в момент ареста, — что беременна. Кстати, я попросил бы тебя не разглашать эти сведения. И хотя были предприняты все необходимые меры, включая личный осмотр с целью обнаружения на теле особых знаков, никаких доказательств ее контактов с темными силами у нас нет. Неоднократные попытки допросить девицу также не дали результатов. Она молчит. У нас остается лишь факт, — тут Мэйнон кивнул в мою сторону, — внезапной болезни, а затем и смерти Ричарда Тредуотера и показания его дочери, Эстер Тредуотер, которые не позволяют мне закрыть дело и освободить Криссу Мур.

— Но ведь были и другие смерти?! — живо воскликнул Хаксли. — Разве отравление миссис Гедж и Джоан Гедж, которые были связаны с Криссой Мур и в непосредственной близости от которых она находилась в момент их смерти, не дает нам право предполагать, что эта женщина причастна к гибели матери и дочери?

— Не исключено, — осторожно кивнул Мэйнон. — Но я не имею привычки делать выводы, исходя из предположений.

Хаксли недоверчиво хмыкнул.

— Предположение, которое соответствует истине. Мне прекрасно известно, как устроены камеры в тюрьме Уолшема; если помнишь, их строительство было оплачено из моего кармана. Поэтому я точно знаю, что заключенные ничего не могут передать друг другу. Констебль? Нет, Диллон вне подозрений. И ты заверил меня, что при аресте у женщин не было при себе яда. Остается единственное объяснение — вмешательство дьявола: какая-то бесовская тварь, с помощью которой ведьма отравила Джоан и ее мать. Давай не будем ходить вокруг да около: девицу необходимо заставить говорить, любыми способами. Ты понимаешь это не хуже меня. Если к тому моменту, когда присяжные появятся у нас и приступят к рассмотрению дела, мы не будем располагать неопровержимыми доказательствами, то сами же станем выглядеть как полные идиоты. Вот почему, — сказал он, выразительно глядя в сторону пустующего стула Резерфорда, — мне хотелось, чтобы сегодня вечером твой помощник был здесь и подробно рассказал нам о том, как проходили допросы Криссы Мур.

— Я непременно устрою ему хорошую выволочку! — грозно прорычал Мэйнон и добавил чуть мягче: — Если, конечно, у Джона не найдется веских оправданий своего отсутствия. Что касается допросов, боюсь, Резерфорд не сообщил бы нам ничего нового. Девушка просто стоит перед ним, как Тарпейская скала[36], и молчит. Ну а по поводу присяжных — разумеется, никому из нас не хочется выставлять себя на посмешище.

Хаксли кивнул жене. Молодая женщина поднялась и, уныло шурша юбками, удалилась из комнаты. Буквально через секунду слуга внес блюдо-этажерку, на котором были разложены засахаренные фрукты, и водрузил его в центр стола. От одного взгляда на апельсины, покрытые хрупкой карамельной корочкой, на мясистые черные сливы и желтые груши рот у меня наполнился слюной. Я смущенно отвел глаза, но Хаксли подбодрил меня, предложив выбирать лакомство. Я взял дольку апельсина: разливающийся по языку сладковато-терпкий вкус был поистине восхитителен.

Пока я наслаждался угощением, Хаксли продолжил:

— Но ведь у нас есть возможность надавить на нее, не так ли?

В мерцающем пламени свечей его лицо сделалось похожим на злобную лисью морду. Я вдруг подумал, что передо мной человек с лукавым и хищным разумом.

— Насколько я понимаю, ее брат оказался на вашем попечении, мистер Тредуотер? — обратился он ко мне.

Я едва не подавился куском груши и, закашлявшись, вынужден был сделать глоток вина, чтобы прийти в себя. Хаксли и Мэйнон выжидающе смотрели на меня. Так вот почему я здесь. Мне отвели роль Иуды: эти двое хотят, чтобы я отдал им Генри, а они используют мальчика, чтобы надавить на его сестру. Интересно, каким образом? Угрозами? Пообещают причинить ему боль, если Крисса не заговорит? И никто не сможет им помешать, ведь семьи, которая могла бы заступиться за него, у Генри нет. В этом мире вообще мало кому известно о существовании мальчика.

Я перевел взгляд на Мэйнона, пытаясь угадать, чего хочет от меня судья, но тот сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, так что лицо его оказалось в тени, а руки лежали на коленях.

Я покосился на хозяина дома. Тарелка Хаксли была почти пуста, десерт вызвал у него не больше воодушевления, чем все остальные блюда. Интересно, что кроется за этими столь противоречивыми манерами: богач, который ест скудно, как нищий, но его гостям подают изысканные сладости, как в королевском дворце. Он живет в великолепном доме, который может поспорить с особняками знаменитых аристократов, чью роскошь осуждает его пуританская вера, но при этом ходит в обносках.

Я вспомнил Генри, в котором нет ни капли лжи, его лицо с одинаковой искренностью озаряется радостью или искажается от страха. У меня и в мыслях не было брать на себя ответственность за беспомощного мальчика-сироту. А если бы подобная мысль и закралась, я, скорее всего, поспешил бы прогнать ее. Более того, я прекрасно знал, на чьей стороне мне следует быть — на стороне таких людей, как Хаксли и Мэйнон, потому что в их власти раздавать должности и награждать привилегиями, которые помогут нам с сестрой занять соответствующее положение в обществе.

И наконец я позволил образу Криссы Мур всплыть в моей памяти — образу, от которого я бежал все это время. Приторная сладость засахаренного фрукта, все еще остававшаяся у меня на языке, показалась блеклой по сравнению с тягучей глубиной ее голоса и манящей темнотой глаз. Я покраснел и вновь отмахнулся от воспоминания.

Вместо этого я постарался припомнить голос отца и его тон — спокойный и рассудительный, — который был мне знаком с самого детства.

И я заговорил, подражая отцу:

— Это правда, сэр. Я взял мальчика в наш дом.

Хаксли уловил перемену в моем настроении, и его голос стал жестче:

— И по какой же причине? У вас ведь нет никаких обязательств перед нищим мальчишкой, не так ли, мистер Тредуотер?

Я ответил неспешно, тщательно подбирая слова:

— Совершенно верно, сэр, у меня нет никаких обязательств перед ним. Правильнее было бы сказать — это он обязан мне, поскольку живет в моем доме и находится под моей защитой.

Ответ привел Хаксли в замешательство.

— Молодой человек, мальчик всего лишь слуга в вашем доме. — Глаза его сузились, и он подался вперед. — А его сестра стала причиной смерти вашего отца. Несомненно, для вас должно быть делом чести сделать все возможное, чтобы она предстала перед судом. Если не ради торжества справедливости, то, по крайней мере, ради доброго имени мистера Ричарда Тредуотера.

— Совершенно верно, — медленно произнес я, с трудом сдерживая гнев. — Я связан обещанием и не нарушу его, ради доброго имени моего отца!

Сидевший напротив меня Мэйнон коротко хохотнул. Его смех несколько разрядил напряженную атмосферу в столовой.

— Ну, что я тебе говорил, Вельмут! У тебя больше шансов научиться летать, чем убедить этого молодого человека отказаться от данного слова. Это как раз то качество в тебе, Том, которым я всегда восхищался! — Судья пригубил вино. — Верность и честность! — И он снова рассмеялся.

Однако Хаксли был настроен менее жизнерадостно.

— А вы понимаете, что у судьи есть право отправить констебля к вам на ферму и просто-напросто забрать мальчишку силой? — процедил он, опустив, впрочем, главное: «если я прикажу ему».

Я пожал плечами:

— Мировой судья имеет полное право арестовать мальчика по законному обвинению. А такового, насколько я понимаю, нет.

Хаксли медленно отвел взгляд. Казалось, воздух в комнате раскалился до предела.

Мэйнон снова вмешался, чтобы не допустить взрыва:

— А ведь парень совершенно прав. Полномочия мирового судьи не безграничны. Однако, как гласит пословица, не мытьем, так катаньем. Ну же, Вельмут, мы найдем способ, как решить нашу проблему. Теперь позволь отдать должное твоему великолепному десерту и, если не возражаешь, скажи, где находится моя комната. Я отправлюсь спать. Надеюсь, мне приснятся более соблазнительные вещи, чем ведьмы. Утром мы еще раз все обсудим.

Позже, когда мы поднимались по лестнице вслед за слугой, который шествовал впереди с канделябром, провожая нас в спальни, Мэйнон обернулся ко мне и едва слышно шепнул:

— Надеюсь, ты понимаешь, что, если мы не найдем другого способа утихомирить Хаксли и его приятелей, девушку придется подвергнуть пыткам?

Я молча кивнул.