Из ориентировки уполномоченного НКГБ СССР по Дальнему Востоку № 110435 от 16 сентября 1943 г.
Предлагаю: дать указания радиостанциям УНКГБ об усилении наблюдения и повышении бдительности на постах дежурных диапазонов и специально выделенных постах, ведущих разработку раций белогвардейских формирований в Маньчжурии.
«От Советского информбюро…» Стальной голос Левитана разбудил Назарова. Николай Иванович открыл глаза и понял, что ни капельки не отдохнул за ночь, хотя спал как сурок. На кухне хлопотала Маргарита Дмитриевна, негромко, но сердито перебрасываясь фразами с мужем:
— Какого лешего радио включил? Выключай сейчас же, человека разбудишь!
— Ему и так вставать пора, — оправдывался Клавдеич, — а мне надо сводку послушать.
«Вчера, двадцатого августа, наши войска на харьковском направлении, преодолевая сопротивление и контратаки противника, продолжили наступление и продвинулись на отдельных участках от пяти до десяти километров, заняли свыше двадцати населенных пунктов, в том числе город Лебедин». Назаров ловил слова диктора, прогоняя сон. Спасибо, конечно, Кирилловым, что пустили переночевать. После безумного дня, потраченного на погони и допросы, настоящий дом с настоящей кроватью вместо скрипучей койки в общежитии был щедрым и желанным подарком. Пусть усталость из тела никуда не ушла, зато настроение сделалось превосходным. Николай Иванович застелил кровать, убрал за собой, оделся.
— Еще один город освобожден, отлично! — бодро сказал он, выходя на кухню. — Всем доброго утра! Спасибо, что приютили.
— Как спали? — участливо спросила Маргарита Дмитриевна.
— Без задних ног. — Капитан не обманывал.
Хотя с Клавдеичем он со дня знакомства был на ты, однако к его жене за все эти годы обращался почему-то всегда на вы, как и она к нему. Возможно, потому, что в облике ее, при всей доброте и душевности, присутствовало нечто строгое и властное. Назаров сказал бы даже — командирское. Женщина она была невысокая, полноватая, но очень проворная и суетная. Кухонная утварь так и мелькала в ее огрубелых руках. Маргарита Дмитриевна гордилась своей домовитостью и аккуратностью, поэтому Назаров всякий раз при встрече находил способ похвалить эти качества, понимая, какую радость доставляет тем самым Кирилловой.
— Позавтракаете у нас? — продолжала она хлопотать вокруг любимого гостя.
— Благодарю вас, очень кстати.
— И мне чайку плесни, — напомнил о себе ее муж.
— Ты уже чашку выпил! — делано возмутилась хозяйка. — Тебе их что, по десять за утро наливать?
— Он чай любит, — весело произнес Назаров и подмигнул шоферу, после чего перевел разговор в другое русло: — Что скажешь, Клавдеич? Девятнадцатого числа Змиев освободили, вчера Лебедин. Здорово же?
— Дай бог, скоро прогонят иродов! — вставила свое слово жена, гремя половником.
— За такое и выпить не грех, — заметил Клавдеич.
— Только чаю, — шутливо произнес Назаров.
Кириллова рассмеялась этим словам и, поставив перед гостем полную тарелку горячего супа, опять задела мужа локтем. Николай Иванович поблагодарил, не забыл отметить, как вкусно пахнет суп, что было правдой, и, посерьезнев, заговорил о том, что его беспокоило:
— Суббота уже, а выходного опять не предвидится. В прошлое воскресенье передышки ребятам не давал, с Тимофеевым ездили в колхоз к Зайцевой, потом весь день обсуждения. Похоже, и на завтра дел будет невпроворот.
Капитан не преувеличивал. Уже сегодня, во‐первых, предстояло проверить маркшейдера Кучеренко, а во‐вторых, склонить Тягунова к сотрудничеству, чтобы он связался с разведгруппой и помог заманить ее в ловушку. Если задуманное удастся осуществить, то следующий день, двадцать второе августа, обещает выдаться весьма насыщенным. А еще предстояло разобраться с бумагами из «Союззолота». Вчера вечером Назаров направил запрос в трест. Так как они подведомственны МВД, то откликнулись быстро, сегодня утром выслали материалы на Кучеренко.
Прибыв в управление, Николай Иванович тщательно изучил досье маркшейдера, сделал пару звонков, после чего вызвал к себе опергруппу.
— Едем за Кучеренко. Привезем сюда, устроим очную ставку с Тягуновым, зададим кое-какие вопросы.
— А ты сам что думаешь? Наш или не наш? — разволновался Тимофеев. — Неужели ты его подозреваешь только из-за того, что человеку тайные тропы известны? Он же горняк! Конечно, он тайгу наизусть знает!
— Угомонись! — сердито прервал Николай Иванович. — Слова не даешь вымолвить. Я, по-твоему, последнего ума лишился? Нет, мил человек, мои подозрения не на пустом месте. Мне кое-что прислали из треста. Папка на столе, изучай.
Тимофеев полистал бумаги и передал их другим ребятам.
— Ничего не вижу. То есть вижу, что человек для страны семь золотых приисков нашел. Его премировать надо, а не проверять.
— Богатые прииски? Сколько золота на них добывают?
Старший лейтенант пожал плечами и затих, вновь вперившись в бумаги.
— Ничего не добывают, — поспешил поделиться выводами Рябцев.
— То-то и оно, — с укоризной заметил Назаров. — Затрачены средства и время на поиски и разведку, на оценку запасов, но разработка всех этих рудников осуществима лишь после войны, когда народное хозяйство на ноги поставим. А теперь обратите внимание на фамилии геологов, которые работали с Кучеренко.
— Селиванов.
— И все? Я же сказал: геологов. Их там больше одного.
Раньше всех откликнулся Рябцев, прочитавший подписи на актах:
— До Селиванова был некий Домгер. И что означает замена геолога?
— Порасспрашивал я в тресте. Оказалось, Домгер не пожелал тратить время на бесперспективные рудники, выговорил Кучеренко, что тот пустым делом занимается, а наш дорогой Андрей Петрович сразу же накатал жалобу, обвинив Домгера во вредительстве. Повезло геологу, что не посадили. Но нервишки помотали изрядно, я думаю. И на новую работу перевели, чтоб не мешал Кучеренко «трудовые подвиги» совершать, от которых для экономики ни рубля, ни полушки.
— Выходит, начальство маркшейдеру почему-то покровительствует, — угрюмо заметил Петраков.
— Именно, — поднял вверх указательный палец Назаров. — Так что новому геологу дали строгие указания гражданину Кучеренко не мешать.
Капитан в сердцах шарахнул кулаком по столу…
— Надоело это безобразие! На каждом предприятии рано или поздно начальничек-князек заводится и окружает себя любимчиками, обязательно мразью, чтоб всем скопом порядочных людей притеснять. И здесь, в руководстве треста, тоже какой-то «золотой барон» сидит, прикрывает вредительство инженера, зато честных геологов вредителями выставляет. Вот скажите, братцы, когда мы всю шушеру пересажаем? Настанет такое время, а?
Никто не ответил, все понимали, что на поведении капитана, не склонного к вспыльчивости, сказались нечеловеческое напряжение и усталость, накопившиеся за истекшую неделю «охоты на тигра».
— Ладно, — сделал глубокий вдох Назаров. — По крайней мере, ситуацию с Кучеренко я вижу именно так. Или я неправ?
— Даже если и неправ, проверить все равно стоит обязательно, — сказал Михаил.
— И не просто проверить, — добавил Петраков. — Скажем, что забираем его на опознание, а в доме проводим обыск.
— Это же незаконно, — удивился Рябцев. — Нет у нас оснований для обыска.
— А обыска-то и не будет, — как ни в чем не бывало заявил Петраков с хитрым видом. — Мы таким жупелом Кучеренко припугнем.
— Отличная мысль! — похвалил Назаров. — Припугнем и посмотрим реакцию.
…Реакция горняка была неожиданной. Он посреди своей избы бухнулся перед чекистами на колени и заревел белугой. Разобрать чего-либо в его стенаниях не удавалось, кроме трех слов: «Заставили! Обманули! Обольстили!» — которые он талдычил, завывая и размазывая слезы по бородатому лицу. Страшное и неприятное зрелище.
— Давно сотрудничаете с иностранными разведками? — строго спросил Назаров, решивший начать допрос, не дожидаясь, когда Кучеренко привезут в райотдел.
— Три года, — сглотнув слюну и загнанно дыша, ответил горняк. — На самураев. Под угрозой жизни и против воли.
— Три года подрывали советскую золотодобывающую промышленность под угрозами? Думаете, мы в такое поверим? За дураков нас считаете?
Ответов капитан не ждал. Он давно оставил попытки разобраться в мотивации предательства. Почему человек начинает работать на другую страну? Порой такое действительно происходило из страха перед иностранными спецслужбами, не брезговавшими шантажом и запугиванием. Иногда хватало банального подкупа, «банки варенья и корзины печенья», как писал Гайдар в сказке про Мальчиша-Кибальчиша. Третьей причиной была месть за испытываемую несправедливость, в которой предатель обвинял весь народ, отчего желал покарать родную страну.
Но гораздо чаще, несравнимо чаще никаких ясных, объективных причин, которые можно хоть как-то понять, не имелось. На кривую дорожку толкала порочность натуры. Такому человеку приятно злиться на других, находить поводы для ненависти, которая с годами становится лютой. Человек начинает с мелких пакостей соседям, затем незаметно переходит к правонарушениям, а когда опомнится, то обнаружит, что по уши увяз в грязных делишках и спутался с преступниками — или с иностранными шпионами. Выбраться из болота, в которое влез, не получается, назад пути нет. Да и охоты особой завязать с преступной жизнью не испытывает, наоборот, становится еще злее, полагая, что это окружающие подтолкнули его, бедненького, к государственной измене.
Назаров по-человечески понимал трусливых, алчных и даже мстительных людей. Но людей, обуреваемых тупой злобой, жаждой навредить, человеконенавистников, — не понимал, отказывался понимать, считая их отвратительными.
— Обещали, что, когда захватят Приморье, меня помилуют и дадут мне должность главного инженера в рудоуправлении, — сознался Кучеренко.
Ну, хотя бы так. Маркшейдером руководила всего лишь жадность, стремление сделаться большой шишкой в заморской корпорации, чтобы получать солидное жалованье, жить в дорогих апартаментах и держать прислугу. Сколько миллионов бойцов и гражданских должны погибнуть, чтобы его грезы сделались явью, Кучеренко, само собой, не задумывался.
— Как держите связь с японской агентурой?
Назаров со слов Тягунова уже знал, что Кучеренко является радистом, и теперь собирался получить более подробную информацию.
— Мне передатчик выдали. Он в погребе.
Кучеренко указал пальцем на коврик на полу. Не дожидаясь команды капитана, Петраков достал фонарик и, сдвинув коврик, открыл находившуюся под ним дверцу.
— Когда ближайший сеанс связи?
— Через два часа. Со вчерашнего дня регулярно выхожу на связь и жду сигнала от агента в Бикине. Когда агент передаст, что «путь открыт», и назовет явку, я перешлю его сообщение другому человеку. Связному.
Разумеется, речь шла не об одном человеке, а о разведгруппе. Кучеренко или этого не знал, или скрывал от СМЕРШа. Хотя вряд ли горняк рискнет выкручиваться и обманывать в таком состоянии, он же до смерти напуган. Нет, Кучеренко выложил всю правду, это не Тягунов, который до последнего что-то утаивает и сочиняет.
— Почему агент не свяжется со своим человеком напрямую? — заинтересовался Назаров. — Зачем понадобилось ваше посредничество?
— Чтобы избежать перехвата сообщений. Агент не всегда имеет возможность отправить сигнал, а иногда ему нужно сообщить дополнительные сведения. Поэтому мне приходится несколько раз выходить на связь. Но лично я передаю полученные сведения только раз в сутки, в положенное время.
«Ясно. Чтобы не засветить ни себя, ни связного. Агент засветиться не боится, он мобильный, снялся с места и умотал, а Кучеренко ведет передачи из одного поселка, рисковать не имеет права», — догадался капитан.
— А еще тут такая штука… — Кучеренко не знал, как объяснить, и замялся. — Словом, у агента нет сильного передатчика.
— В смысле?
— Тот связной, он в лесу сидит, в горах, там связь плохо проходит. Если сигнал и с моего передатчика не пройдет, то я обязан буду сам донести сообщение. Зайти в тайгу, подняться на Кедровую сопку и запустить ракету, а потом дожидаться, когда ко мне на сопку поднимется связной. Агент не может бросить наблюдение и уйти в тайгу. Он обязан оставаться на месте.
«Умно, до мелочей все предусмотрели», — подумал Назаров и не мешкая предложил сделку:
— У вас сейчас один способ смягчить свою участь. Вы обязаны передать связному послание «путь открыт».
— Я же не знаю координаты явки. — Побледневший Кучеренко еле ворочал языком.
— Ничего, зато мы знаем.
Неожиданно Назарову позвонили из Хабаровска. Полковник Шпагин с гневом обрушился на капитана, обвиняя его в намерении «похитить переводчицу». Николай Иванович не понимал ни единого слова из этих абсурдных, надуманных обвинений. С некоторых пор он стал замечать ревнивое отношение Шпагина к Бояркиной, но Назаров не давал повода подозревать, будто закрутил интрижку с симпатичной вдовой. Что за вздор! На почве неразделенной страсти у полковника ум за разум зашел, как видно.
Назаров без церемоний прервал поток ругани и сказал, что заявку на перевод Бояркиной не подавал, после чего грубо посоветовал надеть очки и проверить бумаги в отделе кадров. На том положил трубку, не дожидаясь ответа. Капитан всегда признавал авторитет начальства и готов был стоять по стойке смирно, когда его отчитывают за грехи по службе. Но чтобы получать несправедливый нагоняй из-за юбки? Да ни в жизнь! Опережая события, Николай Иванович лично позвонил в отдел кадров.
— Простите, у нас путаница возникла. Говорят, есть распоряжение о переводе Бояркиной Марии Михайловны в Бикин, а я ни сном ни духом.
Выяснилось, что никакого документа о переводе никто никогда не заполнял, Бояркина по-прежнему числится за Хабаровским управлением. Назаров ничего не понимал. С чего вдруг Шпагин так набросился? Опять пить начал? Или же переводчица сама задумала уехать из Хабаровска, подальше от назойливых ухаживаний полковника, но пока не успела заполнить документы? Назаров третий раз поднял трубку и попросил соединить его с отделом переводчиков.
— Здравствуйте, Николай Иванович.
— Здравствуйте, Мария Михайловна. Извините, что отрываю от работы…
— Ничего…
— Ладно тогда… Здесь ходят слухи о вашем переводе в Бикин, а я ничего об этом не знаю, глазами хлопаю. Скажите, это так?
— Это слухи! — Ее голос задрожал от возмущения. — И мне известен их источник. Мелентьев сплетничает. Гадкий, гадкий человечишко! Вокруг него постоянно одна грязь и склоки.
Назаров остолбенел. Обрисованный портрет шел вразрез с тем мнением, которое сложилось у капитана от общения с Леонидом Дмитриевичем. Прямолинейный мужик, режет правду-матку в глаза без обиняков, скор и решителен в суждениях, критикует всех и вся, невзирая на лица. И тут вдруг — «гадкий человечишко». Да разве? Если бы нечто подобное сказанул Шпагин, то Назаров и прислушиваться бы не стал, посчитал бы, что полковника задела бескомпромиссность и резкость Мелентьева. Но нет, эти слова говорила женщина, причем женщина, которую Назаров бесконечно уважал. И говорила она это с такой досадой и горечью в голосе…
Николай Иванович несколько раз неуклюже извинился перед Бояркиной и свернул неудачный разговор. Как прикажете реагировать на подобные новости? Что там у них в Хабаровске происходит? Назаров вышел во двор прогуляться и проветрить голову. Ноги сами принесли капитана к гаражу, где возился Кириллов. Клавдеич не замечал за начальником привычки шататься без дела и сообразил, что Назаров ищет собеседника. Пару минут они потолковали о моторах, затем Николай Иванович нашел в себе силы поведать о неприятном случае, виной которого стал Леонид Мелентьев.
— Если бы я тебе сказал, что паршивый он человечишко, ты бы мне не поверил, Иваныч, — произнес Кириллов. — Ты всегда доверяешь только собственному суждению. И Мелентьев у тебя был на хорошем счету. Как он сумел тебе в душу влезть, не представляю. Хотя ты не один такой. Многие простофили его нытье слушают и считают ровно как ты, мол, Ленька наш честный и прямой.
— Разве нет?
— Паршивый он, а не честный. Вся его критика — одно сплошное нытье и поливание других грязью. Критикуя — предлагай. Нет, он никогда ничего не предлагал, никакого улучшения, никакого рацпредложения от него не поступало. Одно нытье и ворчание, пока начальство не слышит. Гниль, бездарщина, армии так и не узнал за десять лет службы! А уж как про газету наврал!
— Какую газету? — не понял Назаров.
— «Красную зарю». Племяш мой в той газете работает, знает твоего Мелентьева как облупленного. Ленька рассчитывал, что работа во фронтовой газете непыльная, легкая. А редактор посылает к солдатне в окопы. Да еще и отругал статейки Мелентьева, сказал, тяжелым языком они написаны, бойцам читать трудно. Мелентьев же на каждое замечание обижается, хотя сам замечания раздает налево-направо. Вот и сбежал из газеты. Пристроился в НКВД, да неплохо пристроился — СМЕРШ на Дальнем Востоке, подальше от пуль и снарядов. Сидит в картотеке.
— Работа в картотеке тоже нужна, ее не от балды придумали, — в замешательстве возразил Назаров.
— Нужна. Но Мелентьев там не потому, что она нужна, он эту работу ненавидит, но терпит, так как хочет отсидеться в тылу и ничего не делать. Вот только пока всю жизнь будешь от работы прятаться, звезду на погоны не дождешься. Надеялся шпионскую сеть раскрыть сидя на стуле, и на-ка, лови орден на грудь, — не вышло. Потому и злится теперь, завидует тем, кто выше его рангом. Тебе до смерти завидует, тоже хочет капитана получить. И не подумал ни разу, что ты капитана получил, так как жизнью рисковал, стеной стоял за товарищей и пулю поймал.
«Медаль на грудь, рублик на водку» — так говорил Мелентьев. Прямым текстом признался, что мечтает, роясь в картотеке, раскрыть иностранный заговор. Назаров растерялся. Он верил в дружбу, которой не было. У него перед глазами рушился мир.
«Я совсем не знал этого человека», — пронеслось в голове капитана.
— Высокомерный, всех вокруг считает тупыми солдафонами, — разошелся Клавдеич, выплескивая накопившееся негодование. — Постоянно норовит своим «Вагнером» похвастаться. Смотрите, какие у него часики! Можно подумать, в бою добыл, так нет — у спекулянта забрал…
В памяти Назарова всплыли неприятные сценки: Леонид высмеивает манеру сослуживцев писать рапорты: сухой язык, корявые армейские сокращения, нередкие грамматические ошибки. Капитан тогда еще пенял Мелентьеву, оправдывая коллег: «Мы же в газете не работали». Что ж, получается, любитель придраться к чужому слогу и сам не преуспел на литературном поприще.
— Обижается вечно на других. То на командование, то на сослуживцев, — перечислял Кириллов. — На тебя обижается, что ты его по службе обошел, что красивая порядочная женщина к тебе льнет. Поэтому тебе с Машкой Бояркиной и подгадил, сочинил, будто ты ее к себе переводишь.
— Да ладно тебе!
Назаров смутился и отвернулся. Но шофера уже было не остановить.
— Он же кобелина, твой Мелентьев. Каждую смазливую бабенку обхаживает. Считает себя неотразимым. Как же, красавчик-блондин, прям подарок для женщин, ни дать ни взять! Бояркина его отшила, вот он и задумал вам двоим отомстить. Начал слухи распускать, чтобы дурак Шпагин вас возненавидел и принялся какие-нибудь пакости делать.
— Зря ты его дураком… — начал было Назаров, вовсе не считавший Василия Петровича глупым. Хотя сегодня, чего уж греха таить, полковник выставил себя безмерно тупым.
Кириллов не дал договорить:
— А знаешь, Иваныч, кого твой Мелентьев сильнее всех ненавидит? Кому черной завистью завидует? Нет? А ты угадай! Чего башкой мотаешь, как телок? Тимофеева нашего! Обязательно парнишке подкузьмит, если ты не вмешаешься и мер не предпримешь. Гаденыш уже сошелся на этой почве с Красноусовым, на пару желчью исходят, глядя, каких успехов Мишка достиг. Или ты Красноусова тоже порядочным человеком считаешь?
Назаров сплюнул.
— Дрянью порядочной считаю, — процедил он сквозь зубы. — Вот возьму и назло им подам прошение о представлении Тимофеева к званию Героя Советского Союза.
— Ты парню могилу не рой! — предостерег шофер.
— Скажи ты мне, Семен Клавдеич, почему я этого раньше не видел? Откуда такая наивность в мои-то годы?
— Какие твои годы? — удивился Кириллов. — Тебе и сорока нет! А проруха, она и на старуху найдется, пословицу слыхал, поди. Вдобавок не знал ты ничего про Мелентьева. Слепо полагался на свое первое впечатление о нем… — Шофер запнулся, затем задал неожиданный вопрос: — Помнишь, Поливанов в тридцать восьмом вернулся? Лаврентий тогда лично его дело рассматривал и реабилитировал мужика…
Разумеется, такое не забудешь. В 1938-м Берия реабилитировал тысячи человек и среди них — Антона Поливанова, сослуживца и друга Назарова, арестованного за год до этого по какому-то нелепому обвинению. Николай Иванович тогда оббил немало порогов, доказывая невиновность товарища.
— Ты к чему клонишь? — спросил капитан, заранее предвидя ответ.
— Похоже, что дело против Поливанова завели по доносу Мелентьева. Откуда знаю? В прошлом году следствие начали, чтобы выяснить, кто достойного человека оклеветал. Мелентьев попал под подозрение, отчего он пуще прежнего злится.
Вершина Комсомольской густо поросла кедром, на открытых участках склонов валялись громадные валуны, мохнатые от лишайников. Тропа, ведущая к сопке от Гнилых болот, отлично просматривалась. Удобное место для засады. Опергруппа «Улахэ» заняла передовую позицию, отряд пограничников во главе с Остапенко прикрывал тылы в той части, где сопку несложно обойти с севера.
Придут или нет? Кучеренко божился, что придут, причем именно по этому пути — со стороны Гнилых болот, так как никакой второй тропы, якобы от Скалистого распадка, не существует. Про вторую тропу маркшейдер солгал, пытаясь запутать контрразведку, сорвать поимку диверсантов. Сам же распадок, где и впрямь пытались промывать золото, находится совершенно в другом месте, далеко от границы с Маньчжурией.
Противник появился бесшумно. В чаще сначала мелькнул один силуэт, затем другой. Замерли, что-то мешкают. Разделились, идут тремя группами, с промежутками… В каждой по два-три человека, то есть всего в группе навскидку бойцов девять, как-то так. Голова колонны выдвинулась дальше по тропе. Остальные передвигаются медленнее, увеличивают дистанцию. Осторожные черти, надо сказать!
Голова колонны достигла прогалины, теперь диверсанты совсем близко. В бинокль видно, что у каждого автомат. Все трое русские. Надо полагать, остальные тоже. Постепенно они уходят с прогалины, в подлеске замедлили движение, потом совсем остановились и общаются знаками.
Назаров не подозревал, что диверсантов будет так много. Тягунов насвистел, прохвост, говорил, человек шесть вместе с ним. Хорошо, что капитан догадался заручиться помощью Остапенко. А то вчетвером бы «смершевцы» не сдюжили. (Кириллова по понятным причинам в засаду не взяли: он не боец, а шофер, и вдобавок возрастной.) Теперь же на стороне СМЕРШа пятеро пограничников. Девять против девяти — силы равны.
Стоп! А где замыкающая группа? Среднюю видно, она тоже скоро достигнет прогалины, с которой только что ушла голова колонны. Но куда подевался арьергард?!
— Уходят с тропы! — взволнованно зашептал Петраков. — Передовой отряд уходит с тропы!
Почему отряд не захотел двигаться в заданном направлении?
Кучеренко отправил четкие инструкции, заманив разведгруппу из лагеря прямиком к сопке Комсомольской, где «смершевцы» с пограничниками организовали засаду. С вершины сопки сравнительно неплохо просматривался большой участок тропы, которая дальше петляла, спускаясь, к реке.
— Остапенко спрашивает, что делать. — Петраков передал Назарову по цепочке вопрос командира пограничников. — У нас людей не хватит, чтобы захватить всех девятерых в плен. Придется стрелять на поражение, иначе их не одолеть.
— Я уже думал об этом, — прошептал Николай Иванович. — Будем стрелять, деваться некуда. Если повезет, кого-то возьмем в плен.
Петраков отполз, передавая ответ Назарова дальше.
У Назарова появилось нехорошее предчувствие. Он старался держать себя в руках, но предательски разболелось левое предплечье — там, где когда-то сидела пуля. Капитан крепче сжал автомат.
Видимое движение в лесу прекратилось, хотя арьергард тоже должен был подтянуться к прогалине.
— Нас окружают! — с тревогой передал капитан.
Каким образом удалось заметить засаду? Неужели «смершевцы» себя чем-то выдали? Или Кучеренко ухитрился отправить какой-то сигнал об опасности? Нет, обе версии ошибочны, догадался Назаров. Истина в том, что разведгруппу заранее проинструктировали касательно маршрута и допустимых отклонений от него. Сопка Комсомольская не входила в перечень явок, предусмотренных планом. Поэтому диверсанты заподозрили неладное и сейчас пытаются разобраться, ждет ли их ловушка, или что-то чрезвычайное случилось со связным.
Со стороны второй группы раздалась автоматная очередь, с треском расколовшая тишину леса. Следом застрекотала другая очередь — теперь с боковой стороны склона, вдали от тропы. Здесь к опергруппе подбирался головной отряд.
«Смершевцы» ударили вниз по склону сопки, отражая атаку авангарда. Где-то позади, в отдалении, зазвучали выстрелы пограничников. Люди Остапенко вступили в бой. Наверное, увидели, где продвигается хвостовой отряд, который попытался зайти «Улахэ» в тыл. Со стороны арьергарда прозвучали четыре робких выстрела, но затихли, захлебнулись под огневой атакой пограничников. Арьергард уничтожен. Быстро, эффективно.
Головная и вторая группы продолжали наступление, поочередно стреляя с разных позиций по укрытиям, из которых отстреливались чекисты.
Назаров сменил диск. Неужели один уже опорожнил? Хоть кого-нибудь задел? Вряд ли, вон они, мельтешат едва заметными тенями за деревьями, кустами. Поливают из-за коряг огненными струями. Надо бить, пока диверсанты меняют позицию, стремясь приблизиться к чекистам.
Назаров прицелился и опять нажал на спусковой крючок. Автомат молчал. Во втором диске тоже пусто… Остался третий, последний. Как там у ребят? Рябцев все израсходовал, вот незадача! Капитан велел ему взять маузер, но применять только наверняка.
Игра диверсантов была понятна: заставить чекистов израсходовать боезапас, а затем накрыть огнем с близких подступов. Вновь шевеление в кустах, приближаются. Назаров решил перехитрить врага, дал приказ не стрелять из автоматов. Достал пистолет и открыл из него огонь, создавая видимость, будто у опергруппы остались лишь несколько пистолетных обойм. Хитрость сработала. Темные тени ринулись вперед, ближе и ближе, отвечая очередями и отдельными выстрелами. Диверсанты уже не пытались укрываться за деревьями, благодаря чему видно, что головная и средняя группы сближались. Шесть человек… Нет, семеро. Итого их было десять против девяти.
Один из наступавших взмахнул рукой. Граната! Петраков среагировал быстрее прочих, метким выстрелом свалил атакующего. Назаров с Тимофеевым присоединились, полосонув двумя очередями по кустам. Но граната все же прилетела к укрытию «Улахэ». Упади она чуть ближе, и все бы кончилось. Назаров считал, что ему повезло, когда по ушам ударил оглушительный треск, а на лицо обрушилась волна обжигающе горячего воздуха вперемешку с пылью, листвой, ветками… Прутья изрезали кожу в кровь. И земля — повсюду земля: в волосах, в глазах, в ушах. Рот и нос забиты ею так, что не получается сделать вдох. Откуда земля во рту? Он же был закрыт! Или это не земля? Или это жаркий сухой воздух с комочками почвы обжег язык и создал иллюзию, будто земля через ноздри забила рот до отказа?
Назаров замотал головой, оттер лицо рукавом и заорал: «Отступаем!» Опергруппе нужно срочно сменить позицию, пока сюда не нагрянул противник. Для него сейчас оглушенные чекисты — легкая мишень.
Петраков не слушался. Ему досталось сильнее других. Контужен? Нет, к счастью, просто дезориентирован. Назаров схватил Валька за шиворот и поволок за собой. Ползком-ползком опергруппа отходит. Так, Валентин вроде бы очухался и способен ползти сам. Назаров выпустил его и перестал двигаться. Пусть ребята уходят подальше. А он, капитан, подождет врага за этим валуном. Ага, бегут, и даже не особенно скрываются, торопятся догнать отступающих. Думают, выкурили нас. А вот и нет! Назаров полоснул по бегущим очередью, израсходовав последний диск. Не очень-то метко выходит после того, как наелся почвы. Целиться не удается. Но они падают! Падают! С левого фланга раздались выстрелы пограничников. Трое уцелевших диверсантов бросили оружие, встали на колени и подняли руки.
— Не стрелять! — скомандовал Назаров.
С незаряженным автоматом наперевес он побежал к тем троим, неуклюже переваливаясь на ходу. За капитаном последовали его ребята, подтягивались пограничники. По лицу Назарова расползлась ошалелая, безумная улыбка. Ствол автомата уперся в худого мужчину с длинным носом и короткими усами. Филин.
Усатый не отличался разговорчивостью. На допросе человек выбирает одну из трех тактик. В самых легких случаях быстро «раскалывается» и болтает без умолку, выкладывая все как на духу; таков Кучеренко. В самых сложных случаях не «раскалывается», но говорит много, делая вид, будто готов к сотрудничеству, хотя в действительности сообщает лишь то, что ему выгодно, дабы обелить себя, а об остальном врет или умалчивает; так себя ведет Тягунов. Почему эти случаи самые сложные? Да потому, что нельзя понять, где заканчивается правда и начинается ложь. Допрашиваемый может юлить до бесконечности, особенно если у него заранее подготовлена качественная, продуманная легенда.
Посередине по сложности тактики находятся молчуны. Они либо вообще ничего не говорят, либо сообщают минимальные сведения, например называют свое имя. К ним нужен «ключ», какой-то фактор давления, который еще подобрать надо. Таким молчуном был Филин, который представился Игорем Игнатьевичем Кузьминым, а на другие вопросы отвечать отказался и за все время по пути в Бикин не проронил ни слова.
Прибыв в управление, Назаров распорядился отвести пленников в камеры и принялся было готовиться к допросу Кузьмина, как вдруг ощутил в мыслях нечто такое, что ученый, прильнувший к телескопу, назвал бы озарением. Смутно уловимое светлое пятнышко догадки в темном ворохе фактов, подобно неизвестному небесному телу, впервые наблюдаемому астрономами в безднах космоса. «Незаконная комета в кругу расчерченном светил». Николай Иванович собрал команду, пощадив одного лишь Кириллова.
— Ребята, все мы устали чертовски, но нам придется еще поработать. Пока я веду допрос Филина, для каждого из вас есть поручения.
Опергруппа выстроилась перед капитаном, который указал на старшего сержанта и дал команду:
— Тимофеев! Срочно узнай у лаборантов, когда будут готовы отпечатки пальцев с вещей Тягунова. Торопи, если понадобится. Забирай результаты экспертизы и бегом ко мне.
— Будет!
Указательный палец двинулся дальше.
— Петраков, тебе задание тщательно обыскать ту дачу, где мы устроили ловушку для Тягунова. Помнишь, в его вещмешке мы не нашли пистолета? Оружие есть, и оно где-то в доме. Просто Тягунов положил пистолет отдельно от остальных вещей, а нам соврал, мол, не вооружен. Я уверен в том, что говорю. Если же ошибся, с меня чекушка.
В тот момент создавалось впечатление, будто Назаров не нуждается в отдыхе, — столько энергии и бодрости просматривалось в его позе, в каждом его движении. Никто не сомневался, что Николай Иванович в ходе расследования нащупал нечто значительное и теперь собирает решающие доказательства в пользу своей версии, которые прольют свет на преступления Филина.
Указательный палец остановился на Рябцеве.
— Рябцев, свет мой, тебе самое ответственное поручение. Собери информацию обо всех крупных диверсиях врага на приграничной территории от Хабаровска до Владивостока. Ищи сложные случаи, когда явно действовала организованная разведгруппа. Особое внимание обрати на диверсии, которым предшествовала смерть или загадочное исчезновение человека — работника, охранника, военнослужащего. И знаешь что, Рябцев? Заручись помощью милиции, в их архиве много такого, на что контрразведка не обращает внимания.
— Погоди-ка, Николай Иваныч… — сообразил Тимофеев. — Ты хочешь сказать… Я даже не знаю, что именно ты хочешь сказать… Но ты ищешь диверсии, схожие с покушением на генерала?
— Именно так, — ответил Назаров. — В случае с товарищем Пуркаевым, несмотря на наше активное вмешательство, Тягунов и японская разведгруппа действовали четко, словно по отработанной схеме. Поэтому я думаю, что Филин хотя бы раз проделывал этот номер. Убивал советского гражданина, присваивал его личность, чтобы под личиной убитого пересечь границу, проводил здесь разведку и затем, наконец, вызывал группу диверсантов, которым указывал путь.
— Чтоб меня не сосной, так осиной!.. — ахнул Рябцев, поняв, какое важное задание получил.
Назаров, увлеченный своими мыслями, не обратил на эти слова внимания.
— Улики, которые вы можете собрать, не только раскроют подробности этой схемы. Они еще и прольют свет на личность Филина. Кто он: Кузьмин или Тягунов? И за кем мы гнались ночью по Хабаровску?
— За Кузьминым, наверное, — неуверенно сказал старший лейтенант.
— Не похож.
— Темно же было, мы его разглядеть толком не могли, — упорствовал Тимофеев, стыдившийся, что не может опознать нападавшего. — Вот если б у него на руке часы были надеты, — добавил он из желания пошутить, — на двенадцать камней.
— Не ерничай, дело серьезное, — нахмурился Назаров. — Твоя правда, внешность мы не рассмотрели. Но рост!
— По поводу роста ничего сказать не могу. Все быстро случилось, не разобрать было, высокого роста тот агент или не очень.
— Кузьмин среднего роста, высоким не назовешь. Тягунов подтверждает, что Филин среднего роста. Если свести вместе их обоих, то, голову даю на отсечение, Тягунов опознает в Кузьмине Филина. Но ты припомни тот склад, где агент прятался в бочке. Мы решили, что он распахнул окошко и выбрался через него. Окно под самым потолком, очень высоко. Мне забираться было бы трудно даже с бухты троса. Кузьмин ниже меня, он бы не дотянулся.
— Подпрыгнул, зацепился. И пока одной рукой держался за раму, второй распахнул окно, — расписал сценку фантазер Рябцев.
— Может быть. С твоих слов так складно да ровно выходит, что у меня аж зубы свело. Я же воочию вижу противоречие. Тягунов гораздо больше подходит на роль Филина, чем Кузьмин.
Назаров отпустил ребят, а сам отправился телеграфировать в Москву. Когда запутался и не знаешь ответов — спроси учителя. Капитан понял, что настало время поделиться соображениями с одним из своих старых наставников, Сергеем Борисовичем Борисовым, подполковником, ныне преподающим в Первой школе Главного управления контрразведки СМЕРШ и обучившим Назарова великой стратегической мудрости: «Плохой командир из побед выносит зазнайство, из поражений — отрицание. Хороший командир из побед и поражений извлекает одинаково полезный опыт».