Из обзора 1-го Управления ГУПВ НКВД СССР от 19 апреля 1944 г.
В 1943 году Хайларским органом специальной службы сформирован диверсионно-разведывательный отряд, который предназначен для использования в предвоенной обстановке.
Линейно-технический узел Хабаровского краевого управления связи представлялся Рябцеву иным. Сержант воображал, что увидит внушительное, монументальное здание, опутанное сетью проводов, с десятком огромных, похожих на радары антенн на крыше. На самом деле узел связи размещался хоть и в широком, но одноэтажном неказистом здании, от которого к ближайшим столбам вели два кабеля, а на крыше высились всего две антенны, большие, «ветвистые», но никак не похожие на радар. Раньше предприятие, открытое в мае 1934 года, носило название эксплуатационно-технического узла связи, сокращенно ЭТУС. Так его до сих пор продолжали называть хабаровчане, даже в милиции сказали: «Вам на ЭТУС» — и выдали адрес. Хотя с 1940 года ЭТУС поменялся на ЛТУС.
Рябцев по документам выяснил, что здесь почти год тому назад, в прошлом сентябре, произошла одна из наиболее запоминающихся диверсий на территории Хабаровска, которая едва не лишила город телеграфной и телефонной связи. Группа из пяти лиц попыталась проникнуть внутрь ЛТУС и забросать его гранатами. Майор милиции Моложников поведал, помимо прочего, что в том же сентябре, в первых числах, задолго до диверсии, бесследно исчез один из рабочих узла связи — электрик Великанов. Пропавшего сочли утонувшим и поиски прекратили.
На проходной Рябцев предъявил документы и вызвал Дамбаеву, работающую на ЛТУС монтажницей. В материалах по розыску электрика девушка значилась невестой Великанова, она и объявила о его исчезновении. В ожидании монтажницы сержант размышлял о том, зачем понадобилось убивать Великанова, если это действительно было убийство с целью в дальнейшем использовать его личность. На КПП двое — вахтер и охранник, оба наверняка знали всех сотрудников в лицо. Здесь документы предъявляют для проформы, для порядка.
Да и не использовались диверсантами никакие документы. Подъехал ЗИС, груженный ящиками, якобы с кабелями; водитель пошел на КПП предъявить липовые накладные, затем вдруг открыл огонь, следом за ним прибежали другие диверсанты, прятавшиеся в кузове. Повезло, что мимо проходил отряд красноармейцев. Атаку удалось отбить, один из нападавших был убит. При нем — связка гранат для подрыва оборудования.
«Загадка, — почесал за ухом Рябцев. — Назаров такие хорошо разгадывает, как орешки щелкает. Будем надеяться, Дамбарова подбросит полезной информации».
Саяна Тамировна оказалась завидной невестой, хорошенькой девятнадцатилетней буряткой с пухлыми щечками. Ее круглое личико помрачнело, а щечки потеряли румянец, когда сержант объяснил цель визита.
— Крайне важно, чтобы вы вспомнили последние дни до исчезновения вашего жениха Великанова Всеволода Николаевича. С какими людьми он общался? В какие места ходил? Может, уезжал с кем-то порыбачить?
— Не ездил он никогда на рыбалку, — грустно сказала Дамбарова. — Я еще смеялась, поддразнивала его: «Какой же ты мужик, раз не любишь рыбалку? Не пойду за тебя!»
Рябцев залюбовался Саяной и подумал, что Всеволод ничуть не обижался на ее глупые шутки. Скорее наоборот, жениху нравилось, когда она подтрунивала над ним. Сержант невольно глянул на ее пальцы. Не замужем, до сих пор забыть своего парня не может. Хорошая девушка! Не то что Светка, по которой страдал Тимофеев. Подумать только: вместе со школы, обещала дождаться, а как только Михаил служить пошел, в тот же месяц какого-то морячка нашла. Ухаживала за раненым матросом в эвакогоспитале и влюбилась. Какое сердце непостоянное!
«Нашему бы Михе такую, как эта Саяна», — мысленно сказал себе Рябцев.
— Может, видели, как он общается с незнакомцами?
— Видела, конечно. Порой останавливался с разными людьми словом-другим перекинуться. Я и не спрашивала обычно. Изредка спрошу из любопытства: «Это кто был?» А он мне: «Да так, просто». Вот и все. Никого особо не запомнила.
— Я вам опишу сейчас одного мужчину. Возможно, вы его узнаете. Среднего роста, худой, светловолосый, с усами.
— Помню такого, — вдруг сказала Саяна, — я его из-за носа запомнила. Мы в тот день еще собирались на комедию сходить, «Свинарка и пастух». Знаете, в том фильме кавказец был, видный очень, статный. У вашего мужчины нос длиннее, чем у того кавказца, поэтому мне запомнилось. Я даже удивилась. С виду русский и волосы светлые-пресветлые, а нос большой и с горбинкой, как у грузина. Разве русские такие бывают?
— Бывают! — улыбнулся Рябцев, подумав между прочим о том, что, вообще-то, Мусаиба играл актер Зельдин, но большинство зрителей верят, будто в комедии снимался настоящий дагестанский горец. — Не припомните, в какой день это случилось?
Она замотала головой.
— Или билетики остались? Билетики, случаем, не собираете?
Рябцев не раз убеждался, что многие девушки почему-то хранят билеты — театральные и с транспорта. Но Дамбарова вновь мотнула головой, у нее подобной привычки нет. Ладно, в кинотеатре можно справки навести, проверить старые афиши. Установлено главное: Филин лично вступал в общение с Великановым незадолго до исчезновения парня. А затем произошла попытка нападения на ЛТУС.
— О чем они могли говорить, не догадываетесь?
— Нет, простите. От меня пользы мало.
Внезапно Рябцев понял, что Саяне никто не задавал вопросов, на которые она знает точные и подробные ответы. О работе ее спросить нужно, ведь девушка и ее жених оба работали в одном месте!
— А какие на той неделе у Всеволода были задания по работе? От него начальство что-то требовало? Может, отправляло куда-нибудь.
— В ту неделю ничего необычного. Сами понимаете, чем электрики занимаются. И никуда не отправляло. Иногда, если рук не хватало, отсылали грузы забрать, как и меня. Но не в то время. Ой…
— Что-то вспомнили?
— Да. Усатый тот водителем работает, говорил с Володенькой о перевозках, говорил, что скоро нам, на ЭТУС, кабелей привезет.
Не о погоде же шпион станет разговаривать! О работе, конечно!
— Куда вас отсылают за грузами?
Дамбарова принялась перечислять; сержант старательно записывал, но уже догадывался, что произошло. Пропуск Великанова понадобился, чтобы явиться с этими полезными «корочками» на железную дорогу и запросить… скажем, партию кабелей, которую-де только что доставили. На «железке» ни о каких грузах для ЛТУС не слыхали. Они показывают лже-Великанову (то есть Филину) копии накладных на последние поставки для узла связи и объясняют, что новые кабели не поступали. Ошибочка вышла. Филин извиняется и раскланивается, перед уходом незаметно похитив несколько старых накладных для изготовления фальшивок. С этими фальшивками отряд диверсантов потом свободно едет на грузовике по стране. На блокпостах шпионов беспрепятственно пропускают: документы лже-Великанова в порядке, накладные вроде тоже в порядке. Пятеро агентов спокойно доезжают до Хабаровска, приезжают на ЛТУС, входят на проходную, ни у кого не вызвав подозрений.
Рябцев преисполнился гордости. Он распутал дело, точь-в-точь как это удавалось капитану. Спустя час сержант докладывал о своем открытии на общем собрании опергруппы.
— …В хранилище кинотеатра нашлись старые афиши. «Свинарку» крутили ровно две недели, с двадцать третьего августа по шестое сентября. Великанов исчез третьего сентября, четвертого сентября Дамбарова подала заявление в милицию…
— Превосходно справился, сержант Рябцев! — похвалил Назаров, сверкая глазами. — То, что ты обнаружил, полностью совпадает с данными из Москвы. Без вас, друзья-товарищи, я навел справки кое у кого в школе Главного управления. И, представьте себе, выяснил, что похожий метод уже всплывал в связи с разоблачением агента абвера. Присвоение личности, разведка, диверсия плюс помощь «крота». Поздравляю, мы с вами выходим с болотных троп на широкую автомагистраль. Время совершать ошибки прошло.
Команда оживилась, повеселела.
— Кстати, Тягунов упоминал, что Филин мог проходить обучение в Германии. Это объясняет, как методика абвера была перенесена в Харбин, — напомнил присутствовавший на том допросе Рябцев. — А что Филин, то есть Кузьмин? Вы его допросили?
— Упрямый черт. Показаний не дает, протокол допроса не подписывает. А еще отрицает, что является Филином, и полагаю, он не лжет. Настоящий Филин давно у нас в руках.
— Тягунов? Но как?.. — накинулись с вопросами ребята.
— Догадаться легко. Бабка моя покойная жива была, одну библейскую фразу повторяла по адресу людей, которые делают пакости, а потом норовят свалить вину на других: «От когтей познается лев». Как ни пытайся скрыть свою хищную натуру, она себя проявит. Никуда когти не денешь. Про нашего Тигра можно сказать в точности то же самое. Столько успешных побегов, тройная легенда — и пытается состроить из себя скромного заводского сторожа, которого-де хорошо обучил некий таинственный Филин. А побег из уборной? Сделал вид, что сбежал через чердак, тогда как сам схоронился под умывальником. Потом та же история на станции. Никому ничего не напоминает?
— Побег в Хабаровске, когда Филин прятался в бочке! — озарило Тимофеева. — Как ты и говорил, каждый человек остается верен себе, своим привычкам.
Николай Иванович радовался тем маленьким, но весомым открытиям, которые совершала его команда.
— Есть и еще кое-что, — продолжил он, — а именно — отпечатки пальцев на фляжке. Ох, не зря мне захотелось ее проверить. Цель я ставил другую, врать не буду. Намеревался удостовериться, что останки из тайги принадлежат Зайцеву. Совестно мне было перед Татьяной Федоровной, потому что помочь ей ничем не могли. Но в расследовании дактилоскопия никогда не лишняя, она всегда сообщает массу полезного… Тимофеев, доложи!
— На фляжке найдены четыре набора отпечатков. Один набор принадлежит Зайцеву, убитому владельцу. Тут ты не ошибся.
— Угадай, кому принадлежат остальные.
Тимофеев задумался.
— Та-ак, — протянул он, — второй Тягунову. Третий тебе. Я помню, ты прикасался ко многим вещам. Четвертый кому?
— Рябцеву, — подсказал капитан, — поскольку он работал с вещами Тягунова при задержании в Лесозаводске.
Рябцев закивал, а Назаров продолжил нить рассуждений:
— И о чем тебе это говорит?
— Должны быть отпечатки Филина, — сказал старший лейтенант. — Но может, они стерлись или смылись? Например, когда Тягунов заливал фляжку водой, разве не так?
— Тогда бы смылись и отпечатки пальцев Зайцева. Нет, фляжку не мыли и не протирали. Получается, что Тягунов — это Филин…
— И убийца! — завопил Тимофеев, пораженный собственным выводом. — Он убил Ивана Зайцева и забрал его вещи!!!
Разговор шел об отвратительном, циничном преступлении, однако Назарова так развеселил эмоциональный взрыв Михаила, что капитан беззвучно рассмеялся, не в силах оставаться серьезным.
— Не ори ты так! — переводя дыхание, добродушно сказал Николай Иванович. — Вот видите, как важно стремление к справедливости. Я всего лишь хотел поступить по совести с гражданкой Зайцевой, хотел вернуть сына матери, пусть даже мертвого. Кто-то сказал бы, что я время впустую трачу, что такими вещами милиция должна заниматься, а контрразведка решает задачи «великой важности». А вот и нетушки! На поверку вышло, что отпечатки пальцев вывели нас на опытнейшего, матерого шпиона, безжалостного убийцу… Оружие сержант Петраков нашел.
— Так точно! — подтвердил Валентин. — Браунинг.
— Хотя Тягунов отрицал его существование и спрятал отдельно от других вещей, стараясь доказать, что не является Филином и не стрелял на Пионерской в нашего Тимофеева.
— Надо прижать его как следует и дознаться, кто помогал в убийстве Зайцева, — сурово сказал Петраков. — Сам Тягунов той местности не знает. Вряд ли он раньше бывал на Ал-чане.
— Мы уже общались с тем, кто там бывал тысячу раз и кому долина Бикина с притоками знакома как свои пять пальцев.
— Горняк… — выдохнул Тимофеев.
Слишком много информации для парней. Назаров и сам с нею едва справлялся. Нечто подобное случается, когда в изобилии накопленные факты вдруг встают на положенные места, точно фигуры на шахматной доске. В голове воцаряется долгожданный порядок. Теперь законную клетку в расследовании СМЕРШа занял радист Кучеренко.
С фронтов шли радующие сводки. Заканчивалась битва на Курской дуге. Противник, убедивший сам себя, будто русские умеют наступать и одерживать победы лишь зимой, при поддержке «генерала Мороза», сполна испытал глубину своих заблуждений. Бои еще ведутся, но американский президент уже отправил Верховному специальное послание, в котором написал, что «Советский Союз может справедливо гордиться своими героическими победами». Для Назарова разгром вермахта под Курском означал, что со стороны самураев повторной попытки покушения на М. А. Пуркаева не предвидится. Азиатский тигр упустил свой шанс убить жертву и возвращается в логово, надеясь удержать за собой Маньчжурию и Корею.
Провал японской операции не означал, что СМЕРШ может закрыть дело. Требовалось ответить на массу вопросов, главные из них: кто же «крот» и как на него выйти? Кузьмин держит язык за зубами. Тягунов разговорился, но такого не скажет, если и знает. Кучеренко скажет что угодно, но знает ли он? Вряд ли. Личность «крота» может знать только главное лицо операции. Радисту раскрывать такую информацию не станут. С другой стороны, он единственный, кто охотно сотрудничает и может сообщить какие-то дополнительные детали, которые помогут следствию.
Привели Кучеренко. Некрупный, он казался еще мельче — настолько сжался в ожидании новых вопросов.
— Положение ваше незавидное, должен сказать, — суровым тоном начал Назаров. — На допросе вашего подельника Тягунова получены неопровержимые доказательства, что вы причастны к убийству гражданина Зайцева Ивана Архиповича, рядового Красной Армии, уроженца города Бикин.
Команда присутствовала в кабинете почти в полном составе, не хватало одного только шофера. Ребята переглядывались, они понимали, что неопровержимых улик против Кучеренко не имелось, лишь догадка о его соучастии в качестве проводника. Впрочем, маркшейдера это не интересовало, он безоговорочно поверил очередному блефу. Вновь полились слезы и сопли. Сквозь рыдания Кучеренко заверял, что убийства не планировалось и что Тягунов обещал всего лишь оглушить красноармейца, чтобы похитить документы и одежду.
«А Тягунов не брезгует грязной работой, — хмыкнув, подумал капитан. — Убийство и присвоение личности никому не перепоручил, выполнил сам. Но, как всегда, для большей надежности воспользовался помощником, на сей раз опытным проводником. Нарисованный нами портрет точен: агент хитер, дерзок и осторожен, действует по проверенной безопасной схеме».
— Довольно! — прикрикнул Назаров. — Хватит уже отпираться и утаивать информацию. Хотя бы еще раз попытаетесь что-то скрыть, и это будет наш последний разговор. Улик против вас много, я вправе в любой момент закрыть следствие и отдать вас под суд. Шпиона и пособника в убийстве ждет высшая мера наказания.
Пять мучительных минут опергруппе пришлось выслушивать басистые стенания, оглашавшие оба этажа в райотделе. С грехом пополам эти вопли превратились в более-менее связный рассказ о том, как второго августа Тягунов вместе с Кучеренко, выйдя из леса недалеко от реки Алчан, двигались по дороге в направлении Бикина в поисках человека, у которого можно было бы похитить документы. Им навстречу в сторону Надаровки шел рядовой пехотинец. Тягунов остановил его, представился геологом, разговорился. Получив представление о том, кто такой Зайцев, порасспросив о семье рядового и поняв, что у него есть при себе военный билет, агент напал на Ивана и убил его, затем при помощи Кучеренко затащил труп подальше в лес, раздел и укрыл в кустах на берегу реки.
Капитан не торопил горняка, давал возможность высказаться. Показания об убийстве Зайцева в любом случае необходимы следствию. И для восстановления справедливости в отношении семьи Зайцевых, и для давления на Тягунова. Когда рассказ об убийстве подошел к концу, Назаров перешел к разговору о «кроте».
— Это вы информировали Тягунова о переезде генерала Пуркаева в город «В»?
— Да, да… по радио…
— Когда и каким образом вы получили сведения о запланированном переезде?
— В тот день, когда приехал сюда, к вам. Вы тогда спрашивали о тропах, ведущих через границу…
— И вы мне солгали, — наседал Николай Иванович.
Он выбрал верную тактику усиливать чувство вины у Кучеренко, то и дело напоминая о каждой сказанной горняком лжи.
— Каюсь, — залепетал Андрей Петрович.
— Что мне ваше покаяние! Не в церкви как-никак! — сердито прикрикнул Назаров. — Кто сообщил вам секретные сведения? Говорите честно, гражданин Кучеренко, не вздумайте юлить!
— Лицо неизвестно.
— То есть? Что вы хотите сказать?
— То, что лицо неизвестно, — всхлипнул Кучеренко, осознавая, как вредит ему неведение.
— Перестаньте паясничать и говорите человеческим языком!
— Когда я вернулся домой, то связался с Тягуновым. Он сообщил, что срочно приезжает в Бикин, и велел передать связному, что им в ближайшие двое суток также предстоит пересечь границу и добраться до Бикина. На этом все. От кого Тягунов получил информацию, я не в курсе.
— Вы опять лжете? Покрываете подельников? — делано разъярился капитан. — Они же сдали вас с потрохами. Хотите «вышку» получить, тогда как они через пять лет на свободу выйдут?
Радист, он же горняк, опять взвыл и завалился на бок. Ребята подскочили к Кучеренко, опасаясь, что он вот-вот шмякнется со стула. Кучеренко ухватился обеими руками за Рябцева и, повиснув на нем, принялся уверять, что говорит чистую правду.
— В каком часу вы вышли на связь с Тягуновым?
— В десять утра.
Поговорив еще минут двадцать и не добившись ничего нового, капитан велел увести Кучеренко обратно в камеру. Поведение Назарова тем не менее изменилось. Добавилось уверенности, вроде и настроение поднялось.
— Это любопытный факт, друзья-товарищи, — объявил капитан. — О чем вам говорят дата и время?
Ребята озадаченно переглянулись.
— Ни о чем. А что не так? — принялись шуметь они.
Их можно понять, идея «Привады для тигра» родилась в четверг, восемнадцатого числа. На следующий день Шпагин, по согласованию со штабом фронта, оформил фиктивные документы о поездке генерала, после чего дезинформацию начали активно распространять. Опергруппа предполагала, что сведения дойдут до Филина не скоро, в течение дня, однако на самом деле радисту сообщили обо всем уже ранним утром.
— Как ему, «кроту», удалось разнюхать о переезде Пуркаева столь быстро, едва были оформлены документы?
— Он видел эти документы! — догадался Петраков. — Видел тотчас после их подписания.
Именно так. На тот момент дезинформация еще не разошлась по белу свету, а подложные документы видели так и вовсе три человека: полковник Шпагин, который их составил и подписал, секретарь Шпагина и младший лейтенант Красноусов. Секретарь никуда в тот день не отлучался, постоянно был на виду у начальства.
— Какая дрянь! — процедил сквозь зубы Назаров. — И почему я не удивлен, что «кротом» работает именно Красноусов?
Что о нем известно? Капитан как-то заглядывал в его досье, когда первый раз столкнулся с попыткой этого жука навредить Тимофееву. В биографии тогда не нашлось ничего особо подозрительного. Вадим Евгеньевич Красноусов родился в 1920 году в селе Затеченское под Курганом. С 1937 года работал комбайнером. В армию призван в 1940 году. Нес службу на Дальнем Востоке в железнодорожных войсках, оттуда взят в СМЕРШ. Чем заинтересовал контрразведку, Назаров не представлял.
Капитан сообщил опергруппе эти подробности, не расписывая, однако, в красках гнусный характер сплетника и интригана, а особенно — его происки против Тимофеева.
— Срочно направляю Шпагину запрос на задержание Красноусова. Мы с вами опять едем в Хабаровск. Послушаем, что голубчик нам скажет.
…Приезд в Хабаровск поначалу не принес пользы. Шпагин отказался задерживать Вадима Евгеньевича, поскольку тот, оформив подложные документы и отнеся их в канцелярию, потом несколько часов безвылазно сидел в картотеке, где его видели четыре человека, то есть не имел возможности незаметно выйти на связь с радистом.
Назаров не упорствовал, он и сам засомневался в причастности Красноусова к преступлению. Завистливый сплетник виновен лишь в собственной болтливости. Как гласил старый чекистский плакатик, «Болтун — находка для шпиона». Слово «картотека» засело у Николая Ивановича в мозгу. В тот день Красноусов работал в картотеке несколько часов кряду. Там же работает другой чекист — человек, с которым Красноусов часто судачит, делится слухами, секретами, который упустил Тягунова 14 августа, затем придумал историю о бегстве агента в Иман 18 августа и который задумал поссорить Назарова и Шпагина, играя на ревности полковника к переводчице Бояркиной. Человек, на которого Назаров подумал бы в последнюю очередь. Это — Леонид Мелентьев.
— Вот уж не думал, что нам с тобой, Леонид Дмитриевич, придется так поговорить. На какие иностранные разведки работаешь и как давно?
Без ответа. С момента, когда Мелентьева ввели в допросную, он не проронил ни слова. Немой, как и Кузьмин? Не исключено. Впрочем, Назаров в это не верил. Капитану сложно сейчас говорить с тем, кого считал закадычным другом. Надо полагать, что и Леонид не знал, как себя вести в обществе Николая, поэтому принялся играть в молчанку.
— Когда впервые начал передавать информацию самураям?
И этот вопрос «крот» проигнорировал.
— Ты подготовил покрышку для переправы Филина через Амурскую протоку?
Мелентьев стал растирать ладони и запястья. На левой руке блеснули иностранные часы.
— Швейцарские.
Леонид поднял глаза, услышав эту реплику.
— Не «Фельсус», конечно, — рассуждал вслух Назаров, — но наводит на размышления. Пьяница ошибся, что неудивительно. В подпитии легко перепутать марки часов, тем более иностранных. На самом деле ты носишь «Вагнер». Тоже швейцарские, и тут-то Разумовский не соврал.
«Крот» воздел и опустил брови, показывая всем видом, что говорить не намерен.
— Еще какие поручения выполнял?
Мелентьев сложил руки на груди.
— Знаешь, начинаю тут вспоминать разное, — заговорил Назаров. — Например, как ты сокрушался, когда мы под суд отдали белоэмигранта, который самураям прислуживал и антисоветскую пропаганду распространял. Ты жалел его, говорил, что запутался человек, заблуждался. Зато на другой день ты смеялся над голодающей женщиной, которая просила подаяние на улице. Она в слезах убегала, чуть от стыда не сгорела, а ты гоготал ей вслед: «Слабые люди!» Вот интересно, почему я тогда нашел тебе оправдание? Другой бы на моем месте, кто-то более умный, тебе бы руки после такого не подал.
Мелентьев надменно хмыкнул.
— Вспоминаю твое восхищение врагами нашей страны, — продолжал Назаров. — Ты же просто обожаешь белогвардейцев, обожаешь фашистов. Всегда их восхвалял, какие они мужественные и сильные духом. А я годами ничего не видел и не слышал, напротив, считал ценным качеством «смершевца» уважение к противнику и понимание его сильных сторон. Сразу ведь можно было догадаться, что ты переметнулся на сторону людоедов.
— Служить настоящей силе — великая честь, — неожиданно изрек Мелентьев с неприкрытой гордостью.
Назаров с каменным лицом выслушал эти слова. Перед ним сидел еще один почитатель «сверхчеловеков», презирающий «слабых». Ясно, откуда его презрение к Советской стране: последние два года ее нельзя было назвать сильной — она растерзана, унижена, близка к гибели. Но разве за силу, за мощь мы ее любим?
— Ты этот плакат внимательно рассмотрел? — Николай Иванович ткнул пальцем в висевший на стене лист, с которого смотрела седовласая пожилая женщина в алых одеяниях. «Родина-мать зовет». — Старушка-мать сильна не сама по себе, она своими сыновьями сильна. Наш сыновий долг — встать на ее защиту, отстоять, чтобы она жила дальше с высоко поднятой головой.
Назаров, еле сдерживая эмоции, вышел из-за стола и вплотную подошел к Мелентьеву. Начался поединок взглядов.
— Легко любить страну богатую и сильную. А ты попробуй любить такую, как сейчас, побитую и разграбленную! Сыном ей быть попробуй!
— Она мне не мать! — проорал в ответ Леонид. — Сын родной матери не боится, а мне здесь жить страшно! Каждый раз на работу иду в ужасе, трясусь, когда порог управления переступаю. Вдруг схватят, арестуют за неосторожное слово и отправят «на мхи»?
Что-то никого из подчиненных Назарова не арестовали, а уж сколько парнишки глупостей наговорили по молодости!
— Зачем же в СМЕРШ пошел, раз так страшно у нас? — спросил Николай Иванович и не дал ответить: — Я знаю зачем. Потому что на фронте страшнее было. Журналисты под пули лезли на передовой, наравне с бойцами. Под бомбежки попадали. Тебе такой работы не хотелось. Спрашивается, зачем тогда вообще в армию подался? А я скажу зачем. Затем, что на завод было идти зазорно, не желал рученьки о чумазые железки марать. Захотелось в армии отсидеться. Ведь как белую контру разбили, никаких войн уж десять лет не случалось. Солдат спит, служба идет. Так не пойти ли служить? Надеялся у нас протирать штаны, пока на них лампасы не появятся. А девки ой падки на военную форму!
Николай Иванович говорил все это и прозревал. Перед ним сидел бездельник, подонок, ничтожество. И трус, жалкий трус, который всего панически боялся, искал укромное местечко, где бы от жизни спрятаться. Но при этом местечко теплое, сытное, почетное, чтоб можно было за просто так честь и славу заполучить, сладких пряников наесться, перед девчонками покрасоваться.
— Думал в тридцать седьмом награду и продвижение получить, когда Поливанова оболгал и в тюрьму упрятал. Не сработало. Лаврентий его имя очистил. А год назад в НКВД новое дело открыли — по клевете на Поливанова. С тех пор тебе страшно в управление приходить. Испугался, вдруг нагрянет проверочка: «Почему вы, старший лейтенант Мелентьев, дали ложные показания против сослуживца?» От подлости твой страх!
Мелентьев угрюмо молчал, напряженно думая, как бы ответить хлестким словцом. Но подходящие слова не шли в голову, как и тогда, когда в муках корпел над статьями в редакции «Красной зари».
— Чего хочешь?
— Выкладывай, как стал работать на Японию. И сообщи все, что знаешь о Тягунове. Мои ребята уже доказали, что он и есть Филин, выкрутиться ему не получится. Значит, он будет «топить» других, чтобы избежать расстрела. Кучеренко он уже сдал, теперь очередь за тобой. Но если заговоришь первым, чистосердечное признание тебе зачтется. Кодекс ты читал.
Назаров лгал. Тягунов не собирался выдавать «крота», который представлял огромную ценность для японского командования. Филин оставался верен себе, сохранял чувство профессиональной гордости. Опытный шпион, он выкручивался, искал лазейки, менял личины, вытаскивал «из рукава» запасные легенды, но поставить под удар планы Японии не помышлял. Мелентьев, однако, ни о чем таком не подозревал. Подлый предатель моментально поверил, что Тягунов сдаст его с потрохами.
— Меня завербовал в мае текущего года помощник военного атташе в СССР подполковник Асаи Исаму. Мы познакомились с ним через одну мою подругу, которую он обхаживал, дарил ей щедрые подарки, угощал дефицитными сладостями, склонял к интимной связи. Она в то время состояла в отношениях со мной, но принимала ухаживания японца. Он ухлестывал за многими женщинами, с некоторыми спал, но не потому, что был бабником. Исаму использовал женщин для получения информации. Все его подруги и любовницы были связаны по работе с армией или флотом. Исаму убедил меня в скорой победе Рейха и Японии над СССР и так склонил к сотрудничеству.
— Кто такой Филин?
— О нем может больше рассказать его правая рука Игнат Кузьмин. Тот, кого вы приняли за Филина. На самом деле Филином является Павел Тягунов. Он происходит из семьи белоэмигрантов, переехавших в Берлин. Вырос в Германии, там сделал карьеру в спецслужбах. В тридцать шестом году прибыл в Харбин для инструктажа шпионов и диверсантов. Отвечал за их подготовку к действиям на территории СССР. Под руководством Тягунова в Хайларской и Лишучженьской миссиях были созданы ударные отряды диверсантов на случай вторжения в СССР. Сигналом к вторжению должно было послужить убийство генерала Пуркаева, в чем и состояло последнее задание Тягунова.
Выходило, что «пролетарская» биография Павла Тягунова — еще одна легенда. Да сколько же их у него?! Но какая красивая выдумка, явно рассчитанная на большевиков: заводской сторож, сын откатчика на шахте, семья бежала от зверств Колчака. Есть на что купиться. Интересно, Тягунов эту сказку сам сочинил или ему помогал кто-то? Нельзя исключать, что за основу легенды опять взята другая личность, а реальный сторож давным-давно до смерти замучен в застенках Харбинской миссии.
— Когда и при каких обстоятельствах ты познакомился с Тягуновым?
— Мы познакомились заочно. Исаму в том же мае сообщил, что в моей помощи нуждается один русский. Так я стал участвовать в операциях Тягунова: снабжать информацией, готовить конспиративные явки в пустующих домах, снабжать оружием и едой. Виделись мы один раз, связь держим по большей части с помощью записок или по радио.
— Как же так, Леонид? — вырвалось у Назарова.
Ему становилось дурно при попытках мысленно охватить этот нескончаемый поток грязи, интриг, заговоров.
— Не смей меня осуждать! — зашипел Мелентьев. — Меня здесь лагеря ждали. Это ты карьеру делаешь, большие дела раскрываешь и доволен собой. На орден метишь, да?
Любые объяснения и увещевания бесполезны, такого не переубедишь, глаза ему не откроешь. Обиженный на весь белый свет, он рад возненавидеть старого товарища. Предатели вообще обожают считать себя преданными. Поэтому Назаров, не мудрствуя лукаво, в ответ процитировал столь ненавистного Мелентьеву «Теркина»:
— «Нет, ребята, я не гордый, я согласен на медаль».
«Крот» взревел и, подпрыгнув со стула, набросился на капитана, навалился всем телом, принялся душить, не переставая при этом истошно орать. Петракову с Рябцевым пришлось изрядно потрудиться, чтобы оторвать вцепившегося в капитана клещом Мелентьева. Леонид верещал и вырывался даже тогда, когда его повалили на пол.
— До чего же людей Твардовский доводит… — с притворным сочувствием прохрипел Николай Иванович, потирая горло. — Уведите. Продолжим допрос, когда угомонится. Теперь-то он запоет как соловей.
Крикуна уволокли. Его вопли, смешанные с матом, еще долго не утихали. Назаров, распахнув окно, жадно дышал и отпивался горячим чаем. Глотка болела немилосердно. На сердце скребли кошки. Как так получилось, что очевидная другим низость Мелентьева ускользнула от внимания Назарова? Почему карьерист и подлец виделся Назарову достойным и честным человеком?
В кабинет вошел Клавдеич. Видать, услышал о случившемся и захотел проведать старого друга. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом налил себе чаю, опять же не проронив ни слова. Разгладил указательным пальцем пышные усы, прежде чем отхлебнуть глоток.
— Знаешь, почему лобовое стекло в машине больше зеркальца заднего вида? — спросил он вдруг и, не дожидаясь ответа, объявил серьезным тоном: — Смотреть назад важно, но важнее видеть то, что впереди.
— Твоя правда, Семен Клавдеич, — согласился Назаров. — Твоя шоферская правда. Что было, то было, а нам надо вперед двигаться.
— К победе! — напомнил Кириллов.
— К победе, — согласился капитан. — Какой ты сегодня глубокомысленный, Клавдеич. Афоризмами сыплешь. Ни дать ни взять, философ.
Кириллов улыбался в усы, попивая кипяток. Оба, не говоря ни слова, глядели то в окно, то в стаканы. Приятно побыть в безмолвной тишине в компании друга, отдавая себя на волю потока мыслей и воспоминаний. Если подумать, то Назаров не помнит, чтобы они с Мелентьевым предавались «дружескому молчанию»: Леонид всегда что-то говорил, что-то злобное, гневное, постоянно ругал или высмеивал кого-то, и Назаров был нужен ему в роли внимательного слушателя, вечно поддакивавшего в силу своей глупости и безоглядной доверчивости.
— Вроде полегчало, — сказал Николай Иванович и потрогал горло рукой. — А раз так, то хватит мне чаи гонять, пора провести новый допрос Тягунова. Как выражаются в кинематографе? «Сцена пятая, дубль десятый». На сей раз поговорим о его сотрудничестве с Мелентьевым.
Капитан распорядился привести шпиона. Минут через пять Рябцев, трясущийся и растерянный, ввалился в дверной проем.
— Повесился…
Оттолкнув сержанта, Назаров выбежал из кабинета. К лестнице, затем на первый этаж, в коридор. Вот и камеры. У двери в камеру Тягунова толпились люди. Петраков при помощи еще двоих ребят удерживал тело, разрезая ножом удавку, свитую из одежды.
Почему-то, когда видишь повесившегося, обращаешь внимание не на сломанную шею, не на жуткое лицо, а на ноги. Ничего другого не видишь, только ноги перед глазами, и не хватает воли оторвать от них взгляда. Есть в этих зависших в воздухе ногах нечто непередаваемо пугающее. Ты просто оцепенел и смотришь. Пусть даже оцепенение твое продлится секунду-другую, а потом ты бегом несешься снимать тело с веревки, все равно внимание твое приковано к этим беспомощно висящим ногам, поглощено ими.
Страшно!
Тягунова сняли, проверили пульс. Сердце не билось. Мертвый, холодный. Ноги, которые так пугали Назарова, успели окоченеть.
Теперь Тягунов ничего не скажет. Он понимал, что его последняя ложь раскроется очень скоро, поэтому воспользовался ею как отсрочкой, чтобы получить запас времени и уйти на своих условиях.
Маргарита Дмитриевна хлопотала во дворе, Клавдеич вышел помочь жене. Николай Иванович сидел у них на кухне вместе с Тимофеевым, вспоминая о том, как прошла встреча опергруппы с полковником Шпагиным. Василий Петрович усиленно делал вид, будто недавнего неприятного разговора между ним и Назаровым не было. Капитан тоже не собирался возвращаться к этой грязной истории, тем более что хотелось устроить своей команде праздник. Шпагин лично благодарил ребят, выстроившихся перед ним в ряд вдоль стены в его кабинете. На торжественные слова не скупился, поздравил с блестящим завершением расследования, после чего церемонно пожал всем руки и отпустил, сопроводив пожеланием дальнейших успехов.
— Что тут сказать? — Назаров ладонью пригладил волосы на макушке. — Командиру спасибо за похвалу, конечно, но зазнаваться нам нельзя. Сделали мы далеко не все, что следовало, сам понимаешь. Предстоит еще много трудов положить, чтобы разобраться, какие планы провокаций и диверсий вынашивает против нашей страны военная миссия в Лишучжене. Кроме того, нужно выяснить ее связь с Харбинской миссией.
— А что с Харбинской? — не понял Тимофеев.
— Ты сам убедился, насколько важную роль она играет. До сих пор на протяжении ряда лет мы полагали, будто основная разведывательная работа японцев против нашей страны ведется Вторым отделом Гнштаба Императорской армии. Новые факты показывают, что это может быть далеко не так. Скорее всего, все полномочия сосредоточены у Харбинской миссии, она руководит планированием и проведением операций — как разведывательных, так и диверсионных. В Харбине налажено обучение кадров, сюда приезжают лучшие германские инструкторы, прочие японские военные миссии находятся в подчинении у Харбинской миссии.
Старший лейтенант с задумчивым видом покачал головой. Новую информацию предстояло переварить.
— Или вот другой случай, — продолжал делиться фактами капитан. — В июне этого года на руднике «Амурзолото» задержали группу агитаторов, распространявших антисоветскую пропаганду среди рабочих…
— Опять золото! — вырвалось у Михаила, вспомнившего об изощренном вредительстве маркшейдера Кучеренко.
— Они знают, по каким местам бить. Но я сейчас не о том. Дело вели ребята одного из управлений второго отдела по Хабаровскому краю. Они вышли на японца, снабжавшего агитаторов листовками и журнальчиками. Японец сообщил, что действует по «директивам Главной военной миссии».
— Главной?
— Харбинской, — пояснил Назаров. — Говорю тебе: там у них мозг, там центр принятия решений.
Капитан внимательно рассматривал лицо парня, стараясь угадать, какие мысли бродят в этой переполненной информацией голове.
— Факт подготовки огнеметчиков меня тоже сильно беспокоит, — добавил Назаров, убедившись, что помощник поспевает за ним.
— Думаешь, у японцев есть химическое оружие?
— Надеюсь, что нет, Тимофеев. Хотя все может оказаться гораздо хуже. Недавно из Украинского НКГБ поступило указание о борьбе с бактериологической диверсией…
— Что это?
— Слушай, сейчас объясню. На освобожденной территории мы нашли специальное… «биоучреждение»… так оно значится в документах. В этом «биоучреждении» массово готовились препараты опасных бактерий. Бактерии, Тимофеев. Бактерии, вызывающие заболевания. И, судя по всему, такое учреждение не единично, их много. Наверняка в Японии есть нечто подобное.
Тимофеев сидел мрачный как туча.
— Извини, братишка, — сказал Назаров. — Испортил я тебе хороший, радостный день. Сам не могу освободиться от тяжелых мыслей и другим покоя не даю. Ну-ка, включи радио, может, там что веселенькое послушаем!
Из приемника полилась приятная мелодия. Михаил, опустив веки, заслушался, его лицу постепенно возвращался счастливый вид. Назаров тотчас узнал голос Марка Бернеса, но песня была незнакома. «Темная ночь, только пули свистят по степи…» Очень лиричное и проникновенное произведение. Удивительно, что старший лейтенант слушает такую музыку, — слишком молод он для нее. Да и вообще, сказать начистоту, он производил впечатление парня, которому подавай что-то залихватское, боевое. Вроде той незатейливой песенки про Васю-Василёчка, забавной и задорной: «Не к лицу бойцу кручина». И тут вдруг — нате вам!
— Новая песня. Очень мне нравится, — шепотом пояснил Тимофеев с блестящими глазами, улетая мыслями далеко-далеко отсюда.
Значит, недавно написали. Тогда ясно, почему Николай Иванович ее не знает. Он тоже внимательно слушал, ничего не говоря, опасаясь упустить хотя бы единственное слово, доносившееся из динамика.
«В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…»
Песня закончилась. Назаров не знал, что сказать. Его переполняли эмоции, которых он боялся и которые хотел оставить в прошлом. Тимофеев повернул к нему сияющее от восторга лицо.
— Сильная вещь, пробирает! Вот и нет у меня жены, нет ребенка, а как слышу эту песню, сразу представляю: сидит она у детской кроватки и обо мне думает.
Назаров слыхал уже о несчастной любви старшего лейтенанта. Николаю Ивановичу приятно было прогнать тягостные думы о Смоленске и сосредоточиться на сердечных проблемах товарища.
— Ты не тужи, Михаил. Будет и у тебя жена. Первый раз не повезло, второй повезет точно.
— А может, и не повезет. Может, все они такие…
— Не все, — оборвал парня Николай Иванович. — Есть хорошие женщины.
В словах Назарова звучало столько уверенности, что Тимофеев не стал спорить.
— Обидно просто. — Парнишка совсем расстроился. Похоже, от хорошей песни ему сделалось лишь хуже. — Ведь нас со Светой родня еще со школьной скамьи «поженила». Все считали, что мы вместе будем.
— Все считали, говоришь? Без тебя, получается, тебя женили? В следующий раз не доверяй такого важного дела родне, сам невесту ищи. Надежнее будет. Тогда наверняка женишься, да на такой, что имя свое рядом с ней запамятуешь.
— Да, женюсь, — твердо провозгласил Тимофеев, приосанившись, словно садился писать резолюцию. — Вернусь с ней домой, пусть Светка посмотрит, какую я себе нашел.
— Балда ты! — не обидно, а скорее грустно проговорил Назаров, сокрушенно покачивая головой. — Для своего счастья жениться нужно, а не чтоб другим нос утереть.
Михаил замолк и внезапно осознал, что ничего толком не знает о своем капитане. Все их разговоры касались либо службы в контрразведке, либо личной жизни его, Тимофеева. О себе Назаров не говорил ни разу, только какими-то урывками, в общих словах. Кольца́ не носит, значит, неженат. Может, в разводе? Нехорошо получилось, что Тимофеев никогда не затрагивал этой темы. Устыдившись, он осторожно поинтересовался:
— А у тебя жена, дети есть?
— Были.
Старший лейтенант ничего больше не спросил.