Из обзора 1-го Управления ГУПВ НКВД СССР от 19 апреля 1944 г.

Действовавшие в 1942 г. отделения органов специальной службы в г. Хума, Уюнь, Суйбин, Лишучжень и Ханьдаохецзы в 1943 году активности не проявляли. Данных об упразднении этих отделений не имеется, однако их агентура на нашей территории не задерживалась.

1

На Сихотэ-Алине почти не бывает плавных переходов от долины к горам, всякое равнинное место внезапно упирается в каменистый склон, который хорошо отличим на глаз от окружающей местности. Таким был и склон горы Тундимаони, похожей на великанский стол, примыкавший к отрогам Коенини в междуречье Бикина и Хора. Склон довольно-таки крутой, а у подножия горы зияло отверстие старой штольни. Кучеренко знал, что заброшенная штольня неглубока, метров сорок, не более того. Но ее штреки, то есть боковые ответвления, пересекаясь между собой дополнительными переходами, образовывали — нет, не галерею даже, а запутанный лабиринт, в котором свободно ориентироваться по плечу было лишь бывалому горняку, находившему нужный путь по меткам и наклону слоев.

Штольню полвека тому назад выкопали русские хитники, чтобы вырабатывать рыхлый слой, зажатый сверху и снизу плотным конгломератом. По нескольку раз за день спускался грязный, перемазанный в земле человек с тусклым, коптящим факелом в нутро горы, чтобы подняться наружу с увесистым кожаным мешком, плотно набитым песком. Песок ссыпался в бочки, а затем, когда накопится необходимое количество, в этих бочках отвозился к ближайшему ручью, на берегу которого без спешки, небольшими порциями ссыпался на вашгерд — неглубокий лоток, предназначенный для промывки грунта. Слой рухляка являлся богатой золотоносной россыпью.

Бывший старатель, а ныне маркшейдер [3] треста «Союззолото» Андрей Петрович Кучеренко не боялся заблудиться в подземельях и не раз и не два спускался в штольню и успешно находил выход наружу, вынося с собой немного песка. Уже грубая промывка показала наличие в шлихах[4] блестящих крупиц. Следовательно, золотоносный слой во многих штреках не выработан. Почему же угас промысел? И когда это произошло? Скорее всего, хитники ушли из этих мест в неспокойное время Гражданской войны, теснимые бандами хунхузов, войсками белых или Красной Армией. Нельзя исключать, что многие погибли, потому что хитник порой любил покрасоваться своим богатством, броско одевался в дорогие вещи, сорил деньгами в кабаках, то есть привлекал к себе внимание лихих людей.

— Хитники иначе не могли, ты же понимаешь, — упоенно рассказывал Кучеренко своему попутчику, поглаживая бороду ладонью и оглашая тайгу густым басом. — Их брату нужно было показать, что они люди фартовые, что золотишко им в руки само идет. Об осторожности забывали. Ведь фарт в нашем ремесле — самое важное, да ты и сам знаешь, Николаич. Как не похвастаться?

Кучеренко в поездке на рудник сопровождал ленинградский геолог Игорь Николаевич Селиванов, уже много лет проживавший в Приморье, а если говорить точнее, то здесь, на реке Бикин. Примерно в пятидесяти километрах от штольни, на берегу, одиноко стоял домик, похожий на избушку лесника и прозывавшийся среди местных Селивановским зимовьем. Домик служил ночлегом, кабинетом, библиотекой и — главное! — шлихо-минералогической лабораторией, где постоялец дотошно проверял под микроскопом собранные в разных местах Сихотэ-Алиня образцы пород и минералов.

Игорь Селиванов критически разглядывал конгломерат из мелкой гальки и гравия. Намертво сцементированные обломки кварца, яшмы и роговика вперемешку с чешуйками слюд. Опыт подсказывал, что где-то здесь должна проходить золотая жила, которую грунтовые воды и перепады температуры частично раскрошили, отчего и появилась россыпь, отложившаяся в подземных пустотах. Что ж, Кучеренко не преувеличивал. Люди стояли у подножия в полном смысле слова «золотой горы», в глубине которой залегало несметное сокровище, пока что недостижимое, жалкие крохи которого, вымытые матерью-природой из твердого камня и смешанные с песком, добывались здесь несколько лет подряд, чтобы быть потраченными на шкалик беленькой да цепочку к карманным часам Рейнина [5].

Осмотр штольни завершен, двое решили устроить привал. Неугомонный маркшейдер в красках расписывал несметные богатства штольни, наводил суету.

— Поставим тепляк и большое производство организуем. Будет бутара, грохот, отсадочная машина. Эфеля обогащать начнем, — воспарил он в мечтах, растянув рот до ушей, как мальчишка, грезящий о профессии летчика.

— Коней напоить забыл, мечтатель, — с легким ворчанием пристыдил Кучеренко Селиванов, разводя костер.

Он не мог сердиться на попутчика, потому что мечты Кучеренко были правильные и в известном смысле практические, не пустое прожектерство. Хитники плохо промывали шлихи, иначе говоря, на горняцком языке, эфеля. Хитнику главное было сливки снять, то есть побыстрее намыть золотишка, не заботясь о том, сколько попадет в отвалы. Добыча, организованная по-хозяйски, о чем грезил Кучеренко, предполагала несколько стадий промывки песков: сначала в бункере-тепляке, как называлась большая изба с наклонным полом, затем во вращающейся бочке-бутаре, после — на вибрирующих ситах, которые назывались грохотом. На заключительном этапе порода подавалась в отсадочные машины, где и завершалось обогащение золотоносных песков, после чего терялись лишь совсем ничтожные пылинки драгоценного металла.

— Уже бегу! А ты, Николаич, чайник пока ставь, — отозвался Кучеренко и затем с упрямством добавил: — Нет, ну ты представь, как развернуться можно. Здесь, в глуши, старательский поселок появится. Так и назовем его — Селивановка. А?

Он вприпрыжку направился к двум гнедым «монголкам», радостно закивавшим ему. В спину маркшейдеру раздалось хрипловатое хехеканье. Селиванов с укоризной качал головой. До чего нескладный и бесполезный человек этот Кучеренко, хотя, с другой стороны, доброе дело делает вроде бы. Опять перспективный рудник нашел, возможно богатый. И мечтает о хорошем — наладить правильную добычу золота, с обогащением песков. Поселок построить хочет, медвежий угол обживать. Надо сказать, это не первая находка. За истекшие пять лет Кучеренко отыскал уже шесть приисков, ранее разрабатывавшихся русскими и китайскими хитниками, а потом заброшенных и забытых.

Золотой промысел в этих местах возник еще при царях. При последнем, при Николашке, на дальневосточных приисках вкалывали по меньшей мере 35 тысяч человек. Большинство из них, свыше 25 тысяч, — китайские рабочие. Остальные русские. Иногда попадались корейцы, но их было мало. Старатели не объединялись в артели, трудились особняком, потому что все, включая и зарегистрированных, являлись, по сути, хитниками: с каждых десяти пудов добытого золота казна получала только один пуд, тогда как львиная доля контрабандой уходила в Китай и Корею. Иностранные рабочие либо нанимались на прииски официально (но таковых насчитывалось несколько сотен), либо проникали в тайгу и проживали на русских землях нелегально (этих были тысячи).

Казачий атаман Семенов, один из предводителей белых в годы Гражданской войны, пытался сделаться королем амурского золота и взять его добычу под контроль, но без заметных результатов, преуспев лишь в том, что переправил немалые богатства японцам «на хранение». Хитники продолжали господствовать в тайге, и чем дальше к югу от Амура, тем слабее контролировались прииски. Богатейший промысел в бухте Наездник на острове Аскольд, например, велся исключительно китайскими нелегалами.

Обогатиться сумели немногие старатели. Скупщики обсчитывали работяг, обдирали их до нитки. Мешочники спаивали спиртом, который обменивали на золотишко по высочайшему курсу. Грабители, те же хунхузы например, вели на старателей охоту, как на диких изюбров, окрасив таежные реки в багрянец. Сотни месторождений перестали разрабатываться, забытые и затерянные в непроходимых лесах, после того как трудившиеся на этих приисках хитники распрощались с жизнью от пьянки, голода, болезней или бандитского ножа.

Именно такие заброшенные, но вполне перспективные прииски искал и находил неутомимый Андрей Кучеренко. Ценные находки, казалось бы. Продуктивный горняк, о государственном деле радеет. И все-таки есть в нем нечто бестолковое.

Вот и седьмой прииск, найденный маркшейдером. Седьмая пустышка. Селиванов жалел потраченного на поездку времени, хотя не выезжать сюда не мог. Теплилась надежда, что наконец-то, в кои-то веки Кучеренко обнаружил нечто значимое. Да и начальство могло косо посмотреть на геолога, поставить на вид: «Тебе люди золотые прииски на блюдечке преподносят, а ты разведку провести не желаешь». Со стороны такое поведение выглядит неприкрытым вредительством.

Как следствие — семь безрезультатных разведок, семь поездок впустую, в трех из которых участвовал Селиванов. У маркшейдера, безусловно, талант отыскивать по старым отчетам, пожелтевшим картам, пьяным слухам и собственным наблюдениям забытые в лесных дебрях рудники. Но все месторождения сильно истощены, нуждаются в длительных разведках и переоценке запасов, удалены от промышленных центров и дорог, потребуют больших финансовых вливаний и трудозатрат, прежде чем начнут выдавать на-гора. Сейчас, пока идет война, у страны нет возможностей вернуть народному хозяйству прииски, обнаруженные Кучеренко. Он этого не понимает как будто, хотя любому мало-мальски грамотному горному инженеру ясно, что золото нужно советской экономике сегодня, а эти рудники заработают в лучшем случае спустя год-другой после войны.

Странно даже. Разница в возрасте у них в четверть века: Селиванову еще не исполнилось тридцати, а Кучеренко скоро стукнет пятьдесят пять. Вроде бы маркшейдер должен быть умнее, кумекать, что к чему да почему, а он ни разу не указал на россыпь, которую можно промывать уже сейчас. То есть полезные находки горняка все до единой бесполезны. Умудриться суметь так надо!

Селиванов не вытерпел и попенял спутнику:

— Вот неужели ты не понимаешь, что нет у страны возможности «золотую» гору разрабатывать? Представляешь, сколько оборудования сюда требуется завести? А еще дороги прокладывать, снабжение организовать, связь провести…

— Ой, да! — со вздохом признал маркшейдер. — Жаль, не удалось спасти царское оборудование, сейчас бы оно пригодилось. Семеновцы все попортили, гады, когда в Харбин бежали. Столько ценной техники загубили, чтоб нашим не досталась… Мне часто вспоминается: был октябрь двадцать второго, я тогда молодой, лет на пять старше тебя, помощник горного инженера, осматривал на Амуре группу рудников. Представь только: прямо под открытым небом валяются экскаваторы, мониторы, бутары, все покореженные, в грязи, в дерьме, их песком заносит. Валяются и ржавеют. Сердце кровью обливается, как вспомню.

— Да что там бутары! Мне старики рассказывали, что целые паровозы вот так валялись, взорванные, поломанные, — поддержал Селиванов.

— Ой, да, — повторил Кучеренко.

Отдохнув и вспомнив былое, маркшейдер с геологом оседлали лошадей, которых геолог в силу казачьего происхождения называл конями, и отправились обратно на селивановское зимовье, куда вернулись задолго до темноты. Кучеренко даже подумывал не оставаться в избушке на ночлег, а вернуться в Бикин, как снаружи раздался топот копыт. Оба выбежали проверять, не отвязались ли кони, но животные мирно стояли на привязи, дергая ушами, тоже заслышав приближение незнакомого ездока.

На лесной тропе показался мужчина в милицейской форме, ехавший верхом на — подумать только! — кабардинском аргамаке вороной масти, совсем непохожем на обычных лошадок, которых держали в лесничествах и патрулях.

— Кучеренко Андрей Петрович? — спросил милиционер, приближаясь к избушке.

— Он самый, — заулыбался Кучеренко, — милости прошу на чай!

— Откажусь, не обессудьте, — ответил гость и представился: — Сержант Герасимов. Велено сопроводить вас в Бикин, в районное отделение НКВД.

Селиванов удивленно посмотрел на маркшейдера, а тот беспечно пробасил:

— Не впервой пограничникам помогать. Опять будут спрашивать про тайные тропы, по которым золотишко в Китай вывозили. Бывай, Николаич, скоро увидимся!

Кучеренко быстренько собрал вещи в котомку, закинул ее за спину и, отвязав коня, с неожиданной для своего возраста прытью вскочил в седло. Геолог махал приятелю рукой и долго всматривался вслед.

2

Можно подумать, будто в мирное время люди более склонны к правонарушениям, а угроза возможной войны заставляет сидеть тихо, опасаясь за свою жизнь. Это неверно, и советско-японская граница в сорок третьем году являла собой типичное тому доказательство. Назаров вспомнил цифры. За семь месяцев задержано более полутысячи человек, из них агентом японской разведки был только каждый пятый. А остальные четыре сотни? Да кто угодно! Дезертиры, не желающие служить в японской армии. Нищие батраки, спасающиеся от голодной смерти. Бедолаги, в чем-то провинившиеся перед японцами и теперь бегущие от наказания. Или спекулянты, как случайно пойманный сегодня Цзао Шэнь, везущие в СССР тряпки, курево, спирт и многое-многое другое.

Сразу после допроса китайского контрабандиста у Назарова состоялся телефонный разговор с полковником Шпагиным. Николай Иванович изложил открывшиеся факты и поделился своими соображениями. По его мнению, опергруппе «Улахэ» следовало отыскать тропу, на которой разбит тренировочный лагерь диверсантов, тайно нарушить границу, вторгнувшись на территорию Маньчжоу-Го, и уничтожить лагерь до того, как они предпримут какие-то действия.

— План эффективный. Убежден, что превентивный удар — это лучший способ обезопасить жизнь генерал-полковника Пуркаева, — медленно произнес Василий Петрович, в голосе которого, однако, звучали нотки сомнения. — Вот только эффективность не всегда равнозначна разумности. У вас слишком мало информации на руках, поэтому успех миссии не гарантирован. Сколько людей в лагере — точное число известно? Есть ли у них подкрепление, прикрытие — известно? Как лагерь связан с Лишучженем, осуществляется ли оттуда регулярный подвоз ресурсов — известно? Нет, нет и нет.

Скрепя сердце капитан соглашался с правотой осторожного Шпагина. Опасно, если не сказать опрометчиво, пересекать границу по тропе, которая известна японцам и используется ими для подготовки к выброске агентуры на советскую территорию. В плане внезапной предупреждающей атаки, родившемся в голове Назарова, имелось нечто авантюрное. Не говоря уже о том, что раскрытие вылазки японскими спецслужбами означает дестабилизацию международной обстановки. Странно, что полковник об этом не обмолвился… Хотя нет, вот он и припомнил Бериевскую директиву:

— Вдобавок ты же слово в слово помнишь распоряжение сверху. С самого верху, от Лаврентия Павловича! Нам даже стрелять в них нельзя, а если уж приходится, то только так, чтобы пули не попадали в маньчжурский берег. Неужели ты сумеешь провести ликвидацию лагеря так чисто, чтобы создать видимость, будто диверсанты убиты не у себя дома, а после проникновения на нашу территорию? То-то и оно, что не сумеешь. В итоге имеем нарушение пакта о нейтралитете, вооруженное нападение на «мирное» государство и ответный удар Японии. Причем в тот неудачный момент, когда мы готовимся к переговорам с союзниками об открытии второго фронта.

До Назарова доходила информация, что в текущем году должна состояться конференция глав союзнических держав по решению одного из ключевых вопросов нашей внешней политики — вопроса о высадке американцев и англичан в Европе. Подробностей, разумеется, никаких не сообщалось, кроме той, что Верховный лично увидится с Черчиллем и Рузвельтом. Если англичане и американцы сочтут положение Советского Союза проигрышным, то переговоры сорвутся не начавшись, а в случае войны с Японией никак иначе как проигрышное положение нашей страны охарактеризовать будет нельзя.

Назаров втихомолку корил себя за поспешность.

— Кроме того, как ни важна для нас безопасность командующего фронтом, живыми японские агенты принесут больше пользы, поскольку смогут рассказать о Лишучжене, — продолжал полковник. — Больше всего меня смущает наличие укреплений на середине пути между тренировочным лагерем и тем городком. Этот опорный пункт является серьезным огневым прикрытием для диверсантов. Полагаю, на случай атаки у них есть план отступления на защищенные позиции… Как, ты сказал, называется та гора?

— Нань-шань, — ответил Назаров.

— Готовь отчет, эти сведения понадобятся разведке. Гору необходимо изучить и нанести на карту. Заодно поднимем материалы по Лишучженю. Скажу лишь, что в нашем списке «токуму кикан» этот населенный пункт отсутствует.

«Токуму кикан», особые органы — главный противник СМЕРШа.

Может показаться странным, но наибольшую активность в деле шпионажа проявляла маньчжурская полиция. При полицейском управлении в каждой провинции и каждом уезде действовали так называемые особые отделы. Особые отделы функционировали и в составе погранично-полицейских отрядов. Кроме того, к делу была подключена жандармерия. Вся эта братия денно и нощно вербовала китайцев или малые народы Маньчжурии для переброски на советскую территорию. Семь из десяти китайских лазутчиков были завербованы полицаями.

Восьмой был солдатом, подготовленным для разведки в войсковых частях Квантунской армии. Кто вербовал оставшихся двух агентов?

Оставшиеся два получали отличную подготовку, потому что их вербовкой и обучением ведал Второй отдел Императорской армии, а точнее, его резидентура на территории Маньчжоу-Го, официально называвшаяся особыми органами — «токуму кикан», хотя более широкое употребление получило другое их название — японские военные миссии, сокращенно ЯВМ.

Можно было подумать, будто главную роль в шпионаже против СССР играла маньчжурская полиция, но это не так. Количество не означает качество. Она по указке японцев массово засылала случайных, неподготовленных, кое-как проинструктированных людей. Одним словом, кого полицаи сцапают на улице, того и забрасывают. Некоторые из горе-«шпионов» добровольно сдавались пограничникам, едва ступив на советскую землю. Строго говоря, полицейские по-настоящему не пытались наладить сбор информации, их истинная цель состояла в том, чтобы перегрузить СМЕРШ, утопить нас людским потоком, который ежегодно насчитывал сотни человек и в котором архисложно выловить профессионального агента, тем более такого, как Тигр.

Настоящая разведывательная и диверсионная работа велась военными миссиями, точного числа которых в СМЕРШе не знали. Здесь готовили «птиц высокого полета», мастеров шпионажа — китайцев и русских по национальности. За прошлый год удалось выявить деятельность восьми «токуму кикан», но никто не сомневался, что где-то найдутся и другие. Известно лишь было, что ими управляют из штаба Квантунской армии, что в городе Синьцзин, но не напрямую, а через Главное информационно-разведывательное управление в Харбине. В бумагах СМЕРШа оно обычно проходило под названием Харбинского органа специальной службы, или Харбинской ЯВМ. Лишучжень мог пополнить список.

— Что вы предлагаете по поводу тропы? — спросил Назаров.

— Найти ее и контролировать ее выход к берегу реки, чтобы захватить разведгруппу при попытке переправы. Это самое простое и резонное решение при сложившихся обстоятельствах. Полагаться только на слова «ходи» нельзя, заручись помощью Остапенко.

Полковник где-то подцепил старинное прозвище китайцев «ходя», бытовавшее на Дальнем Востоке лет тридцать-сорок назад, а в советское время постепенно выходившее из употребления.

— Так точно. Уже говорил с ним. Он обещал помочь, в том числе выделить толкового человека, горняка, который хорошо знает тропы хитников.

— Каких хищников? — не расслышал Шпагин на другом конце телефонного провода.

— Хитников, старателей, — пояснил Назаров. — Человека зовут Кучеренко. Лицо проверенное, надежное. Говорят, глазастый, много заброшенных рудников стране вернул.

— Отлично, если так. Нам его помощь понадобится. И больше не отрывай от работы моих сотрудников! — строго наказал Шпагин в конце разговора.

— Сбор информации Мелентьевым был согласован… — начал объяснять Назаров, но его прервали.

— Я про Бояркину! — выкрикнул полковник, теряя терпение. — Обходитесь своими силами на допросе китайца и любых других допросах.

— Переводчик нам не нужен, — бодро ответил Николай Иванович, — так как Остапенко нашел хорошего толмача. Зовут Довери Кимонко, родом из удэгейцев. Китайским владеет в совершенстве.

Шпагин вроде бы успокоился, дал еще несколько указаний по мелочам и положил трубку. Удивляла его бурная реакция на то, что Бояркину привлекли к расшифровке «письма от Зайцева». Неужели Мария Михайловна настолько загружена переводами? Или просто полковник — человек такой, который неохотно делится кадрами? Назаров не стал ломать над этим голову. Он порадовался тому, что пограничники решили проблему, когда привели старину Кимонко, и со спокойной душой вернулся к документам.

3

Подоспел ответ из Имана. Там, как выяснилось, произошла путаница. Никакого Тигра никто в глаза не видел, просто от Мелентьева пришла недостоверная ориентировка. В приметах агента был указан рост ниже среднего, а на самом деле — выше среднего. Из-за этого особисты попытались задержать совершенно другое лицо; проверка документов и сличение примет показали, что задержанный рядовой Полищук ничего общего с объявленным в розыск лже-Зайцевым не имеет. Между тем в управлении все поняли по-своему: дескать, Тигр ушел, потому что в Имане схватили не того. А вот и нет, схватили именно того, на кого пришла ориентировка. Назаров подозревал, что или Мелентьев оговорился, описывая приметы разыскиваемого, или кто-то в Имане запомнил описание внешности неправильно, перепутав рост агента. Но Иман упорствовал и в создавшейся неразберихе винил старшего лейтенанта, попутно припомнив ему какие-то старые оплошности.

— И вообще, этот ваш Мелентьев ни богу свечка ни черту кочерга! — На этой гневной фразе разговор с коллегами из Имана завершился.

«Строго говоря, он скорее хабаровский, чем наш, — неприязненно подумал Николай Иванович, кладя трубку на рычаг телефона. — И с чего меня сегодня все отчитывают как мальчика?»

Зря они так. Конечно, Леонид порядком напортачил. Сначала упустил Тигра, когда тот прибыл в Хабаровск, теперь вот навел тень на плетень в Имане. Но винить Мелентьева капитан не мог, поскольку знал, как хитер японский агент. Трюкач ведь и Назарова запутал, обманывал неоднократно, так что нет ничего удивительного в ошибках Мелентьева. Ошибка ошибке рознь, знаете ли. Кто-то садится в лужу по собственной глупости или лености, а кто-то — потому, что столкнулся с ловким противником, изворотливость которого не сумел оценить и раскусить сразу.

Нельзя отрицать пользу от неприятного разговора с сотрудниками из Имана. Назаров знал, что делает, когда направлял в Иман запрос. Казалось бы, нечего больше выяснять, когда все и так очевидно: заметили, хотели взять, ушел. Но капитан проникался убеждением, что начинает понимать «повадки полосатого хищника», за которым охотился. Тигр обладал развитой, отточенной способностью создавать иллюзию своего присутствия в одном месте, в то время как в действительности находился в другом. Вроде бы приехал в Хабаровск и попал в свою часть, но тут же обнаружилось, что в части его нет. Вроде бы вылез в окошко на складе, а на самом деле укрывался в бочке. Действительно ли он отправился поездом из Хабаровска, или чекисты столкнулись с очередной иллюзией, устроенной Тигром?

Теперь становилось ясно, что агент по-прежнему в городе. Видимо, у шпиона есть запасной план на такой случай. Например, он может дожидаться прибытия отряда диверсантов из тренировочного лагеря, чтобы вместе с ними принять участие в покушении на генерала.

Назаров созвал команду «попить чайку». Капитана не оставляла мысль о необходимости форсировать события, вместо того чтобы подстраиваться под график диверсантов, тем более что этот график точно неизвестен, только предположительно. Точность наших предсказаний — «со дня на день». Признаться, не расписание поездов, а прогноз погоды! Место действия тоже неизвестно. По наводке китайца мы догадываемся, где пересечет границу просочившаяся группа. Но где будет нанесен удар? На площади, где состоится митинг в память об отважной летчице? Или в другом месте? Назаров поделился тревожными думами со своей группой.

— День памятных мероприятий у генерала ожидается насыщенным, — пояснил он. — Сначала товарищ Пуркаев, как заведено, осмотрит строительство на Хабаровском утесе, потом посетит госпиталь и только после этого прибудет на митинг. Все три объекта находятся близко друг к другу, причем лежат, я бы сказал, на одной прямой. Наверняка генерал будет не в машине, от утеса к госпиталю пойдет пешком, а затем так же пешком на площадь. В этот момент Максим Александрович будет крайне уязвим. Даже гранату метать не понадобится, хватит одного снайперского выстрела. Например, с крыши театра, мимо которого придется проходить генералу.

— Ох, народу высыпет на площадь! — вздохнул Кириллов, в привычной манере размышляя о вещах, как бы параллельных теме разговора.

— Твоя правда, Клавдеич, — поощрил шофера Назаров, искренне радуясь его уместному вмешательству. — Защищать товарища Пуркаева в день митинга будет очень сложно еще и потому, что мероприятие соберет большую толпу. Убийцы смогут легко в ней затеряться, прежде чем нанести удар. Паника, которая поднимется после покушения, помешает нам захватить диверсантов.

— Но если мы их переловим у границы, на переправе, тогда можно не беспокоиться за жизнь генерала, разве нет? — недоумевал Рябцев.

— Я бы не советовал благодушествовать, самонадеянность до добра никого еще не доводила, — предостерег капитан. — Во-первых, нет гарантий, что нам удастся их всех схватить на границе. Во-вторых, я верю в существование у Тигра запасного плана.

— План Б? — понизив голос, переспросил Виктор.

Парнишка явно читает слишком много шпионских романов.

— Можно и так сказать, — ответил Назаров. — Операция играет ключевую роль в планах японского командования, просто так отказываться от нее не захотят. Качество подготовки операции тоже на высоте. Агент успешно попал в Хабаровск, беспрепятственно выполнил первую часть задания и попытался вернуться к своим. Считайте меня кем угодно, но я убежден, что в случае неудачи прорыва разведгруппы Тигр предпримет попытку устранить генерала единолично.

— Как вы намерены форсировать события? — задал главный вопрос Петраков.

— Нужно запустить дезинформацию, которая заставит агентов пошевеливаться и в экстренном порядке приступить к плану покушения. Тогда разведгруппе придется действовать на наших условиях. Никакой площади, никакого митинга — время и место назначаем мы, устанавливая таким образом ловушку.

— Толковый план, — одобрил Клавдеич.

— Раз так, то предлагайте, куда и чем мы заманим японских диверсантов.

Назаров затих, сосредоточившись на чае. Втайне капитан опасался, что ему вновь взбрела на ум какая-нибудь нелепая авантюра, но, похоже, ребята так не считали. Они шумно, с жаром и азартом принялись обсуждать, какую бы ловушку устроить для шпионов, чем напомнили в этот момент стайку мальчишек на выходе из кинотеатра, которые, перекрикивая друг друга, горячо делились впечатлениями от полюбившихся сценок из «Чапаева».

Кириллов тоже потягивал чаек, не участвуя в галдеже, — солидность не позволяла. Наконец шофер обтер указательным пальцем усы и громко сказал:

— К нам в Бикин, тудыт их!

Ребята разом примолкли.

— Несомненно, — в наступившей тишине произнес Николай Иванович, давно уже пришедший к тем же мыслям. — Пусть идут прямо к нам в руки. Остается вопрос о приманке. Каким калачом заманивать будем?

— Генералом! — выпалил Тимофеев, оттирая пот со лба.

Ишь, как разволновался парень!

Восемь глаз не мигая уставились на Михаила. Даже невозмутимый Кириллов, позабыв о степенности, передвинулся на краешек стула и вытянулся вперед, внимательно слушая предложение старшего лейтенанта.

— Пусть японцы считают, что товарищ Пуркаев едет в Бикин. По делам. По каким делам, это мы потом придумаем.

Тимофеев, как всегда, соображал молниеносно. Назарову задумка очень понравилась, она пробуждала поистине охотничий азарт. Капитан подумал в тот момент, что они с Михаилом — родственные души, которых объединяет некий авантюризм, как выразился бы полковник. Хорошо, что Шпагина здесь нет, иначе зарубил бы идею на корню. Нет-нет, план с переездом генерала недурен, нуждается лишь в небольшой шлифовке до состояния идеала.

— Уверен, наш Тимофеев уже придумывает оригинальное название для операции, — пошутил Николай Иванович, — что-то вроде «Приманка для тигра».

— У нас вместо «приманка» говорят «привада», — поправил Тимофеев.

— От слова «приваживать»? — уточнил Назаров. — Красиво звучит, мне нравится. Пусть будет «Привада для тигра». С этим названием я и пойду к полковнику Шпагину. Но сначала обсудим нюансы.

Разговор затянулся до вечера, пока вконец уставшие сослуживцы не разошлись. Прежде чем запереть кабинет на ночь, Назаров хотел еще немного посидеть над бумагами, чтобы гладко и убедительно изложить суть операции. Шпагин мог заупрямиться и не дать плану ход, если учует хотя бы бледный намек на авантюрность.

— Разрешите обратиться? — Голос старшего лейтенанта прервал размышления Назарова.

Вернулся, что-то обговорить хочет. Вот же «суета сует», не умеет отпустить будоражащие мысли. Впрочем, капитан не возражал: ему понравились вечерние посиделки с Тимофеевым.

— Что у тебя?

— Ты считаешь, что у Тигра есть определенная линия поведения и он будет ее придерживаться? Я правильно понял?

— Правильно, Тимофеев, в корень зришь. Каждый человек верен себе.

Категорический ответ капитана удивил Михаила.

— То есть измениться человек не может?

— Может, — возразил Назаров. — Любой из нас может сделаться хуже или, наоборот, лучше. Порядочный человек способен свернуть на кривую дорожку. Нечестного человека удается перевоспитать. Я в это верю, потому что видел примеры собственными глазами. Теми самыми, которыми смотрю на тебя. Но как бы ни менялся человек, как бы ни менялся его характер, есть определенные привычки, свойства натуры, которые остаются постоянными. Посмотри на цирковых атлетов, на их громадные мышцы. Прежде чем работать с большими весами, эти мужики мало отличались от нас с тобой. Фокус в том, что внутри каждый силач по-прежнему такой же, как и ты: мышцы нарастил, а скелет обычный. Ну, разве что кости покрепче, потяжелее, но ненамного, чем у простого человека. Так вот, внутри нашего мозга тоже есть неизменный «скелет».

Старший лейтенант выглядел заинтересованным. Он открывал для себя нечто новое и поразительное в человеческой природе.

— И что ты узнал о скелете Тигра?

— Умен и самостоятелен. Это покажется странным, так как ему всегда кто-то помогает. Без поддержки, без страховки он не работает. Но это не потому, что беспомощен, а потому, что осторожен. Очень осторожен, даже боязлив. Привык ближе к людям держаться, в самой толчее быть, у всех на виду. Отличный актер, импровизатор, легко находит выход из трудной ситуации. Хитер, любит водить за нос. Постоянно стремится создать видимость, дескать, шагает влево, а сам при этом делает шаг вправо.

— Правый уклон, — сострил Тимофеев.

— В органах так не шутят, — резко пресек парня Назаров, — шутник нашелся! — Он поднялся из-за стола и прошелся по кабинету, обдумывая следующие слова. — Считаю, что на этом он и попадется. Я про Тигра. Погорит он на желании нас обыграть, сделать нетривиальный ход, быть непредсказуемым. Поэтому мне так понравился план с Бикином. Если повезет, то скрутим не только Тигра с диверсантами, но и «крота», помяни мое слово.

Они закурили. Николай Иванович подумал еще кое о чем, чего не спешил рассказывать Тимофееву. Шпагин назвал его, капитана, авантюристом. Так оно и есть, отрицать бессмысленно. Чем больше Назаров об этом думал, тем больше убеждался, что он действительно не чужд авантюрности. Мало того, он удостоверился, что и его надежный помощник — тоже любитель авантюр. Тигр, напротив, не проявлял склонности к авантюризму. Он походил на талантливого актера: перевоплотился в другого человека и мастерски играет роль, не просто зачитывая текст, а вживаясь в образ, импровизируя, привнося нечто свое. Но переписать сценарий агент не рискнет никогда.

Табачный дым улетал в открытое окно, кабинет хорошо проветривался.

— Ребята после войны уходят, — с грустью сообщил Назаров, подразумевая Петракова с Рябцевым.

— Откуда знаешь?

— По их разговорам сужу. Планы строят, в мечтах парят. Один на завод рвется, другой — опять за трактор. Кому-то больших дел хочется, знатным стахановцем стать и попасть в газеты на первую полосу. Кто-то просто по земле соскучился. — Николай Иванович немного помедлил, затем перешел на беспокоившую его тему: — Один ты молчишь, Тимофеев. Какие-то задумки на будущее есть?

— Остаюсь я, товарищ капитан. По нутру мне наше дело.

— Хорошо, рад слышать. Вы трое — ценные сотрудники, на вес золота. Обидно потерять всех троих. А знаешь, что сделало вас такими ценными? — Капитан выдержал небольшую паузу, заглянув собеседнику в лицо. — Я скажу сейчас тебе страшную и жестокую вещь, Михаил. — Капитан редко обращался к старшему лейтенанту по имени. — Война — тяжкое испытание, но одновременно и лучшая школа для чекиста. Сейчас в органах крепнут такие кадры, которых непросто воспитать в мирное время. Это к вопросу о том, как обстоятельства делают людей лучше.

4

На следующий день утром в Хабаровском отделении НКВД была беготня и сутолока. Шпагин потребовал обеспечить переезд М. А. Пуркаева к нему на квартиру, откуда генерал-полковник поедет с секретным поручением в город «В» с непродолжительной остановкой в Бикине. В семь утра генеральская «эмка» покинула Красную Горку, где находились дачи высшего командного состава Дальневосточной армии, и, набирая скорость, помчалась в Хабаровск. Обратно машина вернулась пустой, Максим Александрович отпустил шофера по прибытии на квартиру Шпагина.

Легенда о визите в город «В» охранялась как секрет Полишинеля, о ней знала каждая сорока в Приморье. Расчет делался на то, чтобы информация непременно попала в руки японцев и Тигра, побудив их к активным действиям. Городом «В» мог оказаться как Ворошилов, так и Владивосток. То есть враг не знал, куда конкретно держит путь генерал. Обстановка ни в одном из этих городов не была разведана так хорошо, как в Хабаровске. Таким образом, переезд путал карты японцам. Осуществить покушение возможно лишь в одном месте — в Бикине. Только здесь появляются реальные шансы на успех операции. Следовательно, и Тигр, и диверсанты нагрянут именно сюда.

Разумеется, в СМЕРШе не собирались делать из Максима Александровича наживку. Только семеро — Шпагин, его личный водитель и группа «Улахэ» — знали, что генерал никуда не отправляется и в течение ближайших двух суток останется по-прежнему в Хабаровске, на квартире Василия Петровича.

В этом и состояла «привада».

Капитан направил Тимофеева, Рябцева и Кириллова организовать засаду по адресу, где, согласно легенде, планировалось разместить М. А. Пуркаева. Сам же Николай Иванович вместе с Петраковым оставался в райотделе, чтобы переговорить с маркшейдером из треста «Союззолото».

— Петраков, скажи, Кучеренко здесь?

— Так точно! Вчера к ночи прибыл.

— Веди его сюда!

В ожидании маркшейдера Назаров открыл доставленное ему пару минут назад спецсообщение отдела контрразведки 36-й армии Забайкальского фронта. В сообщении содержалось единственное упоминание о Лишучжене из имевшихся в распоряжении СМЕРШа, а именно говорилось о том, что в 1942 году наша разведка предположила существование в этом городке органа специальной службы, но на протяжении всего года никакой подозрительной деятельности здесь не отмечалось, вследствие чего наблюдение за объектом было ослаблено.

«Похоже, зря», — не без сожаления подумал Назаров.

Возможно, в Лишучжене и впрямь намеревались открыть военную миссию, но затем закрыли по каким-то причинам, как это произошло в корейском Сейсине. Там до 1942 года тоже находилась ЯВМ, активно работавшая против СССР. В прошлом году Сейсинскую миссию закрыли из-за боевых действий на Тихом океане. Либо в Лижучжене еще только намечается открыть новый «токуму кикан». Опять же, в прошлом году уже произошло подобное: Харбинская миссия открыла свое отделение на станции Ханьдаохецзы.

Вопросы, догадки, версии — нет им ни конца, ни края…

Вошел Кучеренко, энергичный, жизнерадостный, улыбчивый. Видимо, человек он не чуждый самолюбования. Присутствие в НКВД так уж точно наполняло его чувством самодовольства, ощущением собственной значимости. Маркшейдер гордился своими обширными познаниями по части быта уссурийских хитников. Эти познания делали его незаменимым в поиске старых рудников, в помощи пограничникам, а теперь вот и в содействии сотрудникам СМЕРШа. Остапенко предупреждал Назарова о присущей горняку хвастливости.

— Присаживайтесь, гражданин Кучеренко, — пригласил капитан и подумал, что нередко такие люди пользы принесут на копейку, а всему свету рассвистят, что на червонец. Но в сложившейся ситуации СМЕРШ и от копеечной пользы не откажется.

— Рад помочь, товарищ капитан, — торжественно загрохотал Андрей Петрович басом. — На меня положиться можно. Вы не стесняйтесь, вызывайте в любое время дня и ночи. Завсегда приеду, на любые вопросы отвечу.

Назаров поражался: мужичок-то невелик, а голосище — труба!

— Известны ли вам тропы хитников с выходом к маньчжурскому городу Лишучжень? — без предисловий спросил Николай Иванович, обрывая болтовню маркшейдера.

Глазки Кучеренко сузились от удовольствия, что у него есть необходимая СМЕРШу информация. Словоохотливый горняк, не переводя дыхания, вновь запустил свой «граммофон».

— Целых две тропы! — громыхнул он, пустившись в долгие и путаные объяснения.

Назаров подсунул карты, которые Кучеренко немедля покрыл непонятными каракулями, подразумевавшими значки собственного изобретения. Вспотевший от усердия горняк разошелся не на шутку и от возбуждения говорил все громче.

«Ух, Шаляпин!» — поморщился капитан, но перебивать маркшейдера не решился. Андрей Петрович добавил немало ценных сведений к рассказу китайского контрабандиста.

— Есть ли возможность организовать засаду для диверсантов на этом участке реки? — спросил Назаров, когда маркшейдер завершил рассказ.

— Ни малейшей, — резко замотал головой Кучеренко. — Невозможно держать под контролем такой большой участок берега. Да кроме того, япончики же чуть что заметят, как сразу шмыг на вторую тропу. Обе дорожки-то у самой реки сходятся, а потом уже, глубоко в чаще, расходятся. Одна бежит по северному склону сопки, через Скалистый распадок к возвышенности. Вторая бежит по южному склону в низину, к Гнилым болотам, стало быть. Обе потом, сделав крюк, выходят в долину Шито-ухэ. В Скалистом распадке пытались в ручьях золото мыть, по берегам шурфы копали, да немаленькие, по два аршина в глубину. Давно это было…

Горняк ударился в воспоминания о неудачном промысле, который ничего не принес невезучим китайским старателям, поскольку здешняя порода не содержала в себе драгоценного металла, хотя ложные признаки его присутствия имелись.

«В каждом ремесле есть ложные признаки удачи, вселяющие надежду, но при этом ведущие человека в никуда», — с горечью подумал капитан, пропуская слова маркшейдера мимо ушей.

Поимка японской разведгруппы непосредственно на границе представлялась делом более сложным, чем думалось вначале, когда они отталкивались от сообщений Цзао Шэня, который, судя по всему, ничего не знал о второй тропе, шедшей со стороны возвышенности. Или знал, да не пожелал сотрудничать, решил утаить информацию. Не из любви к микадо, конечно же, а из желания сохранить для себя тайную дорожку, которой не преминет воспользоваться, когда отбудет срок в ИТЛ. Кучеренко, естественно, тоже может ошибаться, но не в том, что касается промыслов. По части месторождений он дока. Сейчас спроси его, какие ложные признаки заставили китайцев почем зря промывать гальку в ручьях Скалистого распадка, — и без запинки перечислит. Ах нет, и спрашивать не надо! Сам принялся рассказывать.

— Кварц их обманул. Весь охрой окрашенный, даже не желтый, а, знаешь, пунцовый такой, — увлеченно болтал Андрей Петрович, — как спелая вишня! А когда кварц вишнево-красного цвета, это почти всегда верный признак золотоносности. Но не в тот раз. Я так скажу: прежде чем заняться промыслом, надо было перво-наперво свал кварца расколоть на мелкие обломки и промыть их хорошенько в воде…

Насилу избавившись от болтуна, Назаров велел Петракову собираться. Они отправлялись в засаду сменить Тимофеева с Рябцевым. В свете рассказанного горняком ловушка, организованная в фальшивой «генеральской резиденции», являлась главным местом, где имелись высокие шансы схватить Тигра и диверсантов.