Из обзора Первого управления ГУПВ НКВД СССР за январь 1943 г.

Особое место в системе японских разведывательных органов занимает Харбинский орган специальной службы, который координирует работу всех органов разведки, ведущих работу против СССР, через агентуру из числа русских белоэмигрантов.

1

По макушкам деревьев гулял теплый ветер. Чем хорош Сихотэ-Алинь, так это тем, что здесь почти каждая вершина дает превосходный обзор окрестностей на десятки ли[2] вперед. Цзао Шэнь, или, как он представлялся людям, Шэнь из Шаньдуна, неторопливо курил и с умиротворенностью смотрел, как преображается тайга, спускаясь с гор в низины, где кедры и пихты обретают соседей в виде осин и корявых дубов. Он пришел сюда старыми, не известными ни русским, ни японцам тропами, цепочка которых начиналась неподалеку от Хугана и петляла лесом вдоль Чертового болота, венчавшего собой обширную сеть негостеприимных топей на северо-запад от озера Ханка. Давнишний путь контрабандистов из Маньчжурии на земли русских.

Цзао Шэнь русских любил и не любил одновременно. В России всегда жил хороший покупатель, просто замечательный. Такой китайские товары, особенно для женщин, берет с жадностью, не глядя, почти не торгуется, а если и торгуется, то неумело: сбавишь цену всего-то на треть, он и доволен. То ли дело сородичи Шэня, китайцы-хань, не говоря уже о пронырливых корейцах, словно рожденных для спекуляции. Ничего общего с русскими. Над покупкой всегда думают, придираются, цену сбивают нещадно.

Шэнь с отвращением вспомнил, как однажды на базаре в Харбине приезжий кореец немилосердно бранился с каким-то китайским оборванцем, принесшим из дома последние пожитки, чтобы заработать пару гоби на ужин. Кореец подошел с таким видом, словно одолжение делал, и прикинулся, будто незадачливый торговец ему помешал: «Чего орешь громче других? Ну-ка покажи, чем торгуешь, может, у тебя найдется что-то полезное. Что это? Гвозди? Да разве это гвозди? Где ты видел такие? Они же все ржавые! Ну точно, ни одного целого, все до единого проржавели насквозь, скоро в труху рассыплются. Перетри-ка их лучше в порошок, будет помада для губ твоей страшной жене! Что значит „прочные“? Раз они такие прочные, насыпь их в постель своей теще, чтоб не храпела по ночам!» И добрых полчаса поливал грязью и торговца, и его родню, и его товар.

Нет, русские так себя не ведут, покупают хорошо. Но никакая молитва не спасет, если попадешься в руки русских пограничников. Шэнь их ненавидел. Могли бы поступить как порядочные люди: наложить штраф, выпороть, посадить в тюрьму. Так ведь нет! Непременно начинают требовать, чтобы ты показывал им тайные тропы в тайге, называл удобные места для переправы через границу, а хуже всего то, что принимаются вербовать. Иди, говорят, обратно в Маньчжурию и следи за японцами. Придумали тоже! Следить за японцами — это верная смерть.

Одни только глупцы или отчаянные головы на такое соглашаются. Сколько уже таких недотеп погибли в руках скорых на расправу самураев. Большинство бедолаг соглашаются шпионить, понуждаемые нищетой. В Китае сейчас голодно, очень голодно, даже здесь, в Маньчжоу-Го, которая более не считается китайской землей. От нищеты человек идет на крайности, потому что глупеет, теряет чувство опасности или становится пассивным: куда сердитые начальники велят, туда и плетется, точно некормленая, неухоженная лошаденка под ударами кнута. Это ошибка. Китайский бедняк следить не умеет, прятаться не умеет, действует как малый ребенок, без хитрости. Батраки всегда были наивны и просты, у них не получается лгать, изворачиваться. Японцы их моментально изобличают и казнят. Тех, кому повезло меньше, ссылают на рудники. Впрочем, Шэнь слыхал и более страшные рассказы. За японцами лучше не следить.

Бывшие лесные бандиты — хуфэй — подчас берутся за столь опасную работу, но эти ни на что другое не годны, они привыкли жить тем, что пересекали границу ради разбоя. Лет двадцать назад, когда белые русские дрались с красными русскими, хунхузам было раздолье. Одиннадцать тысяч разбойников свободно на своих джонках переплывали Суначан. Банды тогда имели много воли, действовали открыто, пользовались покровительством японцев, желавших в разгар русской междоусобицы упрочить свое положение на Дальнем Востоке. С тех пор некоторые хуфэй по привычке нанимаются на службу к японцам, чтобы проникать в Советскую Россию и разведывать, как охраняется ее граница.

Не таков Шэнь из Шаньдуна. По своим занятиям он «краснобородый», то бишь хунхуз, да и по облику тоже ничем не отличался от тех головорезов, что промышляли в уссурийской тайге лет двадцать-сорок назад. Простые походные штаны и куртка из одинаковой черной дабы, на лбу повязка, ноги обуты в улы из мягкой кожи, за спиной холщовый мешочек с товарами, на поясе котомка с едой. Даже курительная трубка, из которой Шэнь сейчас пускал дым, сидя на большом камне, досталась хунхузу от давно почившего родителя. И все-таки одно важное отличие было.

Русские глупые. Для русского каждый китайский хунхуз — это хуфэй, то есть бандит, а какой из Шэня бандит? Хуфэй — потомственный разбойник, этим промыслом жили его деды и прадеды, отец обучал с пеленок, как ходить на деревни и железнодорожные станции. Разбойники жили большими лесными бандами-фэйдан, члены которых не брезговали убийствами и изуверскими пытками. Цзао Шэнь зарабатывал свой хлеб иначе — он был скромным, мирным контрабандистом и рук в чужой крови не замарал.

Китаец распрямил ноги и помассировал колени. Время отдыха заканчивалось, скоро собираться в дорогу. Костра он не разводил, дым привлекает внимание, а значит, небезопасен, тем более на вершине горы. Шэнь изумлялся тому, как волею судьбы превратился в торговца. Это удивительно потому, что семья Цзао происходила из вечно голодного Шаньдуна и прозябала в нищете. Бежавшие за лучшей жизнью в Маньчжурию батраки-шаньдунцы если принимались за незаконные дела, то обычно начинали разбойничать, поскольку не имели средств, начального капитала, чтобы заняться спекуляцией. Только хань с небольшим достатком имели шансы преуспеть в подпольной коммерции. Вопреки судьбе Шэнь из Шаньдуна сумел разжиться деньжатами и наладить сбыт дефицитных товаров в русских поселениях. Сначала, по неопытности, он со своим мешочком напрямую ходил по дворам, показывая разнообразную мануфактуру русским бабам и с удовольствием наблюдая, как разгораются их глаза. Затем стал вести себя осторожнее, особенно в последние десять лет, когда русские и японцы готовились к войне, каждый год отодвигавшейся на неопределенный срок. В эти тревожные годы Шэнь переключился на работу с посредниками — перекупщиками и хитниками.

Хитники, которых в Китае звали цзинфэй, работали черными старателями на золотоносных россыпях, нередких в долине Амура. Без ведома и в обход государства цзинфэй промывали золотишко, которое потом вытягивали из них спекулянты. Золотой песок — ходкий товар, на него всегда будет спрос. А главное — золото создает и поддерживает хрупкий баланс в треугольнике подпольной коммерции, в котором вещи меняются на золото, золото — на деньги, деньги — на вещи или наоборот. Простая цепочка обмена «деньги — вещи» может в любой момент оборваться, ибо люди сильно обеднели за годы этой нескончаемой войны. Цепочка в виде треугольника «вещи — золото — деньги» не оборвется ни за что.

Шэнь развязал котомку с провизией и пересчитал продукты: сухари, коробочка с солью и — о, роскошь! — комковой сахар. Ничего другого не было, да и не требовалось в походе. Прочей провизией китайца щедро снабжала тайга, он легко находил орехи, ягоды, грибы, а кроме них прекрасно знал травы, которые по невежеству игнорируются многими крестьянами, хотя листья, стебли или коренья этих растений чрезвычайно вкусны и питательны. Вдобавок у русских можно прикупить консервы. Продукт дефицитный, деликатесный, в ходу только среди военных, но Цзао Шэню удавалось время от времени приобрести баночку сгущенки или тушенки.

На миг душистые ароматы соснового бора исчезли, память воскресила сладкий миг, когда Шэнь впервые попробовал русскую сгущенку. В тот день произошло то, чего не случалось с ним никогда прежде: он не хотел делиться с женой. Сидя в лесу, в точности так же, как и теперь, на здоровенном валуне, торговец пробил ножом днище баночки и выпил ее всю, давясь и задыхаясь, жадно глотая приторную тягучую жидкость, боясь уронить хоть каплю на траву. Пил, когда уже насытился, когда не хотелось, когда чувствовал, что отяжелел и не может двигаться. Ему стало плохо. Час отлеживался он в траве, корчился от приступов тошноты и жутчайших болей в приученном к скудной пище желудке. И все-таки выдержал, подавил рвоту, сумел переварить это невероятное количество сгущенки. Впоследствии ничего подобного с Шэнем не происходило, все деликатесы он неизменно делил со своей старой «лао-по», причем добычу супруги съедали не за раз, а за день или, чаще всего, за несколько дней.

Ту победу над желудком, рожденную в муках, Шэнь вспоминал с улыбкой. И сейчас улыбка вновь наползла на смуглое лицо, иссеченное морщинами; в глубоких черных глазах играла хитринка, появляющаяся всегда, когда он погружен в размышления или воспоминания, радуясь своей выносливости или своему плутовству, и при этом норовит провести собственную память, словно ведет сам с собой какую-то непрерывную игру.

Пора продолжать путь. Китаец поднялся, поправил на плече мешок с товарами, котомку с провиантом, проверил, на месте ли нож. Подобно большинству хунхузов, Шэнь называл свой замечательный охотничий нож «гуан-цзы», то бишь «блестяшка». Самый дорогой предмет из тех, которые носил при себе торговец. Обычно хунхуз хорошо одет, не оборванец, иные носили наряды под стать купцам. Шэнь не показушничал в нарядах, справедливо полагая, что нельзя зоркому японскому глазу заметить обеспеченного китайца. Новые порядки приучали к скромности. В лесу, где контрабандист проводил больше всего времени, дорогая одежда тем более не нужна, здесь она только помеха. Зато на «блестяшку» потратился не скупясь.

Широкую долину под ногами Шэня разрезал вдоль горный ручей, по берегам которого рос чистый, хороший лес из ровненьких кедров. В таком лесу любят пастись изюбры, здесь их легко выслеживать, в редком древостое они видны как на ладони. Человек здесь тоже хорошо заметен. Если за тобой погонятся, то настигнут за милую душу. Поэтому торговец не рискнул спускаться к ручью, он предпочел продвигаться через чащу, изобиловавшую корявыми дубами. Там проще найти укрытия от посторонних глаз.

В чаще продвигаться непросто, в любой момент можно оставить глаза на ближайшем суку. И все-таки Шэнь не боялся, он твердо знал, что делает. Потому что много лет назад не раз видел изюбров — большую копошащуюся бурую массу, которая с шумом, хрустом и чавканьем ломилась вперед. Сверху, с горной кручи, они воспринимались как одно чудовищное существо, исполинский слизень или нечто неописуемое, порождение ночных кошмаров больного лихорадкой. Хорошо, что ветер не заносил на вершину жутких звуков, издававшихся монстром, кроме самых громких визгов. Кабаны, огромное стадо. Оно протаптывало в лесу тропы, о которых не ведали ни русские пограничники, ни японские шпионы, знали лишь самые матерые таежники, такие как охотники-старожилы и собиратели женьшеня.

Кабанья тропа надежно укрыта под пологом леса. Временами с нее нетрудно сойти, чтобы подняться на очередную сопку и обозреть окрестности в поисках ориентиров или чтобы выйти на открытую местность к руслу реки, ручья. Шэнь знал кабаньи пути и умел ходить по ним. Даже когда память подводила или менялись ориентиры, например заметное дерево падало от старости, маршрут всегда удавалось вовремя поправить и не заблудиться. Конечно, следовало остеречься и тех, кто эту тропу создал, — кабанов, которые могли растерзать потревожившего их. Но только новичок в лесу способен случайно натолкнуться на целое стадо кабанов и спровоцировать их нападение.

Единственное, чего стоило опасаться по-настоящему на такой тропе, — тигра.

Но в этот раз торговец почувствовал иную опасность. Уже спустившись в долину и уверенно пройдя пару ли по кабаньей тропе, он запоздало ощутил близкое присутствие более опасного существа. Об этом свидетельствовала неприятная тишина — молчание боязливых птиц, не желавших петь над головой человека. Интересно, кто впереди. Пограничники? Лазутчики? Дезертиры? Грабители? Браконьеры? Выбор велик. Шэнь остановился, нырнул в кусты и прислушался. Непонятно. Если там действительно люди, то почему они не двигаются? Если устроились на привал, то почему не жгут огня и не курят?

Ответ напрашивался один. Впереди засада. Но где именно? Шэнь испытывал сильнейшее желание повернуть назад, но желание распродать товар оказалось сильнее.

«Нет, никто не знает об этой тропе», — отмахнулся от дурного предчувствия торговец и решительно зашагал вперед.

Когда он понял, что допустил роковую ошибку, вокруг раздались крики на русском и китайском:

— Стой! Стрелять будем!

Мужчина схватился было за нож, но затем одумался, разжал пальцы на рукоятке, послушно опустился на колени и поднял ладони над головой.

2

Утро следующего дня началось с невеселого сообщения от Мелентьева. Человек, похожий на Тигра, был замечен на поезде в Имане, но затем бесследно исчез. Итак, агент ночью покинул Хабаровск по железной дороге (чего от шпиона менее всего ожидали) и, вероятно, спрыгнул где-то в пути. Сейчас он уже на полпути в Маньчжурию. Назаров, повесив трубку, после секундного раздумья направил запрос в Иман, чтобы получить подробный отчет о ночном происшествии, а затем поспешил донести новые сведения до опергруппы.

— Что же нам теперь делать? — растерялся Рябцев.

— Операцию самураи отменять не будут, — без колебаний ответил Николай Иванович. — То есть мы обязаны готовиться к массовой выброске на нашу территорию. Где это произойдет? Я полагаю, севернее озера Ханка, где-то в долине Ли-Фудзин. К таким выводам меня подвела «карта Зайцева».

«Карта Зайцева» — крайне неудачное название. Во-первых, создатель документа вовсе не Петр Зайцев, а кто-то неизвестный, работавший на японскую разведку. Во-вторых, документ представлял собой текст, а не картинку, то есть нечто вроде древнерусских подорожников, подробно расписывавших маршрут. Но фраза «подорожник Тигра» звучала дико, словно речь шла о каком-то уссурийском растении, которое поедают захворавшие звери, чтобы исцелиться. Поэтому Назаров решил называть фальшивое письмо от брата «картой Зайцева».

Бояркина перевела львиную долю зашифрованных топонимов, споткнувшись лишь на некоторых, неизвестных за пределами Китая. Капитан сразу обратил внимание, что большинство из них группируется немного южнее Лесозаводска, в междуречье Уссури и Ли-Фудзин, в направлении озера Ханка. Скорее всего, коридор пролегает чуть севернее Гнилых озер. Неудивительно — там издавна проходили тайные тропы китайских бандитов-хунхузов. Пограничники перекрыли большинство из этих троп, но какие-то еще должны существовать и наверняка используются, потому что полностью контролировать эту болотистую местность невозможно. В других местах шпиону переправляться сложнее, да и опаснее. Ниже по течению Уссури граница охраняется гораздо лучше, а кроме того, здесь время от времени японцы устраивают провокации, привлекая к этому участку реки повышенное внимание НКВД. Скорее всего, именно по этой, сугубо географической причине Лесозаводск манит вражеских агентов точно магнит. Им не особо интересна его промышленность и военные объекты, просто этот город лежит ближе всего к той области, где действуют не раскрытые чекистами тропы и переправы.

— Наша задача — при содействии шестьдесят второго погранотряда выявить и взять под контроль тропы, используя информацию из карты, а также усилить наблюдение в районе Лесозаводска, — изложил свои планы Назаров. — Полезно выяснить, откуда конкретно, из какого населенного пункта осуществляется выброска. Это облегчит нам и пограничникам работу. Вопросы есть?

— Есть предложение! — встрял в разговор Тимофеев. — Надо подключить за компанию и шестьдесят девятый погранотряд, который в Комиссарово. Китайцы частенько заплывали в нашу часть Ханка неподалеку от села Турий Рог, а оттуда уже, если в том была нужда, двигались к противоположному берегу, потому что Сяо-Ху по большей части окружено болотами.

Сяо-Ху, или Малое Ханка, — сравнительно крупное озеро, придаток огромного «пресного моря» Ханка, лежащий на маньчжурской территории. Малое Ханка отделено от большого песчаной косой, по которой удобно переправляться через границу между двумя странами. Сейчас эта полоса и прилегающая акватория под строгим наблюдением советских и японских погранвойск, значительная же линия берега Сяо-Ху, слабо охраняемая, и впрямь сильно заболочена. Здесь не требуются погранзаставы, рубеж надежно стерегут сплошные непроходимые топи, нет возможности высадиться, а зачастую нет возможности просто пристать к берегу. Если так подумать, то гораздо удобнее зайти в озеро в устье реки Тур (у китайцев она Байминхэ), неподалеку от села Турий Рог, и уже оттуда пересечь озеро, чтобы высадиться на одном из участков русского берега. Тоже задачка заковыристая, но выполнимая, если привлечь к делу хорошего проводника.

«Интересно, была ли Байминхэ на „карте Зайцева“ или нет? — задумался Назаров, вспоминая текст письма. — Кажется, там упоминалась рыба „минбэхай“. Я еще по незнанию принял ее за минтая».

Николай Иванович согласился с предложением Тимофеева и распорядился:

— Отлично! Даю два часа на сборы, и выдвигаемся на местность. На тебе, Тимофеев, главная нагрузка. При содействии проводника возглавишь поиски троп.

У Назарова имелись и другие причины согласиться с предложением Тимофеева. Контроль в районе Турьего Рога требовалось усилить, потому что оттуда вела прямая дорога в поселок Хороль, где располагался секретный аэродром.

— Медлить нельзя, — сказал капитан. — Обстановка агентом разведана, следовательно, выброска вражеского отряда состоится в ближайшие дни.

Спустя три часа «виллис» домчал опергруппу до точки сбора под Лесозаводском, где состоялась встреча с пограничниками. Проводником чекистов выступил командир погранотряда Максим Максимович Остапенко, рекомендованный руководством как человек надежный, наблюдательный и немного знающий китайский язык. Назаров раскрыл карту и показал Остапенко интересующий опергруппу участок.

— Территория большая и труднопроходимая. Трое суток, если двигаться от высоты сто девятнадцать наискось до самого болота, — разочаровал Назарова Максим Максимович.

Карта показывала, что по этой линии, которая могла пересекать контрабандистские тропы, всего двое суток пути, потому что на чертежах всегда выходит проще, чем в реальной обстановке.

— Вы здесь ходили когда-нибудь?

— Нет. Насколько нам известно, местность непроходима. Факт засвидетельствовали старожилы, в том числе удэгейцы-охотники.

— А вы когда-нибудь подозревали, что где-то в этой местности может пролегать тропа хунхузов? Были какие-нибудь странные случаи? — наседал Назаров.

— Нет.

Пограничник опять был лаконичен, но уверенности в его втором ответе поубавилось, и капитан это прекрасно заметил.

— Поделитесь мыслями, — подбодрил Николай Иванович, — любыми, какие есть, а они у вас есть, я вижу.

— Неподалеку, к северу отсюда, есть удобный переход, но он давно заблокирован. Был активен при белых.

Те годы выдались одинаково тяжелыми как для России, так и для Китая. В северо-восточных провинциях, граничивших с нашей страной, орудовали десятки тысяч бандитов, ряды которых наравне с хань активно пополняли белогвардейцы, сотрудники маньчжурской полиции, маньчжурские солдаты. После завершения Гражданской войны положение дел в Приморье понемногу стало меняться к лучшему; изменения происходили и по другую сторону Уссури, но весьма специфические. Почти весь маньчжурский генералитет в 1920-е сложился из главарей хунхузских шаек, вожаков криминального мира, умевших извлекать выгоду из сотрудничества с японцами.

Хрупкий баланс просуществовал недолго. Жесткие порядки, введенные в Маньчжурии самураями после 1931 года, вынудили тысячи хунхузов покинуть родные земли и отправиться в другие провинции, главным образом перекочевать в Хэбэй. Поток бандитов и мешочников на советскую территорию сократился, благодаря чему шесть лет назад чекисты полностью очистили Дальний Восток от разбойничьих шаек. Отныне крупная группа хунхузов пересечь границу не могла, такое оказывалось по силам только спекулянтам — одиночкам-невидимкам, которым всегда рады в глухих деревнях, где ходко сбываются дефицитные товары.

Назаров посмотрел на Тимофеева, затем на Остапенко.

— Вижу смысл прочесать территорию от заблокированной тропы до сопок. Найдем ли мы там неизвестные пути? Насколько такое вероятно?

— Разумный план, — согласился Максим Максимович, признав, что лазутчику невыгодно уходить в дебри далеко от привычных маршрутов с их знакомыми ориентирами.

Тимофеев его поддержал. Тимофеев, перед началом операции проинструктировавший товарищей по «Улахэ», велел обращать внимание на признаки нахождения здесь крупных животных: медведей, лосей, кабанов. Поломанные ветви, клочки шерсти, помет, отпечатки лап и копыт — любые следы имели значение. Если животные протоптали поблизости тропинку, то впоследствии этой тропинкой могли воспользоваться люди. Вдобавок иногда признаки того, что по лесу проходил человек, нетрудно принять за звериные следы. Сломанная ветка — это всегда сломанная ветка.

Погранотряд и «Улахэ» передвигались на расстоянии друг от друга, чтобы охватить поисками наибольшую площадь. Остапенко присоединился к опергруппе в качестве проводника. Они с Тимофеевым в качестве наблюдателей составляли авангард, замыкающим назначили Петракова.

Однородность леса, состоявшего сплошь из ольхи и ясеня, мешала подмечать ориентиры и другие особенности местности на однообразном рельефе. Остапенко заверил, что местность изменится, когда отряд удалится от близлежащих топей и поднимется на возвышенные участки, где появятся дубравы, а еще выше — смешанные леса с кедрами, сосной и амурской липой.

Пограничник, само собой, не ошибся: преодолев четыре километра в направлении сопок, опергруппа попала в дубраву, состоящую из корявых деревьев. Буйно росший папоротник мешал читать следы, и тем не менее на одной из лесных прогалин, окаймленной зарослями маньчжурской лещины, Тимофеев обнаружил помет кабанов, после чего предложил поменять маршрут в поисках тропы, проложенной стадом.

— А вот и она! — через полчаса сообщил Остапенко.

Назаров до этого возгласа не понимал, что они вышли-таки на звериную тропу. Теперь он ее видел.

— Куда она идет? — спросил он.

— Думаю, к реке, — предположил Остапенко, — к водопою.

По тропе пришлось пройти всего ничего, менее полукилометра, как появились знаки, явно указывавшие на то, что ею пользуются не только животные. На ближайшей прогалине Тимофеев подошел к ничем не примечательному с виду кусту и указал на метки, оставленные топором. Кто-то расчищал подступы к орешнику, чтобы пополнить запасы съестного. Назаров не сомневался в выводах Михаила.

— Предлагаю организовать здесь привал, пора дать ногам отдых, — шепотом произнес капитан. — Не шуметь, не курить, огня не разводить… Тимофеев, Петраченко — в дозорные. На тропе могут появиться незваные гости, сами понимаете.

Назаров с Остапенко принялись обсуждать, как наилучшим образом взять тропу под контроль, потому что этот путь требовалось во что бы то ни стало блокировать.

Их разговор прервал Тимофеев, показавший жестами, что по тропе осторожно движется человек. Опергруппа рассредоточилась, чекисты заняли позиции для захвата нарушителя границы.

Дозорные видели гостя все лучше. В какой-то момент невысокая худая фигура замерла, словно человек что-то услышал. Заметил засаду? Нет. Возобновил движение. Идет медленнее, но все-таки уверенно, чувствует себя на тропе как на знакомой улице. Это его топор гулял здесь по корягам и кустам, открывая подходы к лещине. Судя по внешнему облику, китаец или кореец. Вот он вновь сбросил скорость, стал озираться.

По сигналу Назарова опергруппа выскочила из кустов, требуя остановиться. Остапенко кричал на китайском.

Чекисты увидели перед собой, посреди полузаросшей тропы, немолодого китайца среднего роста, сухого, жилистого. Назаров через Остапенко спросил имя незнакомца.

— Шэнь, — с подобострастием проговорил контрабандист, — Шэнь из Шаньдуна.

3

В разговоре с русскими глазки китайца суживались в щелочки, лицо принимало заискивающее выражение. Несведущему человеку было бы противно смотреть на такое угодничанье, которое легко принять за низость натуры, лицемерие, двуличность. На самом деле это признак элементарного холопства перед вышестоящими, воспитанного в народе веками раболепия. Китаец приучен жить в безропотном повиновении властям предержащим — от тумаков до тумаков. Назаров знал это, поэтому не морщился, научился относиться к китайскому жеманству без предубеждений. Он понимал, что в настоящий момент в глазах пойманного бандита является начальником, обращаться к которому надлежит с теми льстивыми ужимками, каких от «черной кости» требовали маньчжурские чиновные самодуры.

В Китае и Маньчжурии даже матерые бандиты, попадая в лапы чиновников, обычно пресмыкаются и стараются притвориться маленькими и жалкими, чего, кстати, не встретишь среди наших рецидивистов, которые на допросе у «гражданина начальника» зачастую склонны к браваде и показному презрению, называя свое нарочитое хамство «оскалом на Советскую власть».

— Полное имя! — скомандовал Назаров.

— Цзао Шэнь.

Николаю Ивановичу понравилось лицо китайца, несмотря на приторную улыбочку. В те секунды, когда она исчезала, перед капитаном возникал смелый мужчина лет за пятьдесят, уверенный в себе, любивший и хорошо знавший тайгу, видавший виды и стойко переносивший тяготы лесных переходов.

Назаров распорядился обыскать мешок, где обнаружилось всякое барахло, галантерея, табак и прочие мелочи на продажу. Оружия при китайце не имелось, кроме топорика и качественного охотничьего ножа, вероятно дорогостоящего; небогатый скарб дополняли напильник и коробок спичек.

— Не разоряй, начальник! Жене и детишкам подарки купил! — слезно умолял контрабандист, сочиняя на ходу и ни капельки не надеясь, что кто-то поверит в эту примитивную ложь. Но наивный спектакль был обязателен.

«Есть ли у него на самом деле полноценный домашний очаг? — мельком подумал капитан и сам себе ответил положительно: — Нельзя исключать».

Что ни говори, китайцы — народ с прочными семейными узами. Даже «вольные птицы», промышляющие разбоем, порой обзаводятся женами — неплохими, работящими хозяйками, которые следят за жилищем, растят детей и терпеливо ждут возвращения своих благоверных с богатой добычей. Цзао Шэнь, как видно, не принадлежал к грабителям-головорезам, он занимался контрабандой.

Торговец имел свой умысел в притворстве, так как изучал реакцию русских, проверял, кто из них жестокий, кто наивный, кто сердобольный. Каждый человек по-разному реагирует на ложь: кто-то ведется и торжествует, насмехается, кто-то ведется и жалеет, кто-то не ведется и злится. Назаров вел себя деловито, сдержанно, не проявляя эмоций по поводу баек о подарках жене и детям. Этот русский — человек понимающий, он знает, что каждому под солнцем положено делать свою работу: Шэню — торговать на чужой земле и плутовать, пограничникам — ловить его.

Николай Иванович задал еще несколько дежурных вопросов, затем распорядился забрать Цзао в райотдел.

«Дерьмо, а не человек!» — разозлился китаец, немедленно изменив свое первоначальное, положительное мнение о капитане.

Еще бы! Маньчжурский чиновник конфисковал бы товар да велел выпороть хунхуза до бесчувствия. Это нормально, можно вытерпеть. Потом отлежишься на постоялом дворе у приятелей, напьешься хуанцзю, очухаешься — и вернешься к прежней жизни. Красный командир намеревался изменить торговцу жизнь безвозвратно. Шэнь напрягся. Неужели принудит следить за проклятыми самураями?

Опергруппа повезла пленника в Лесозаводск, поскольку тащить его до Бикина или тем более до Хабаровска — тратить уйму времени. Когда приехали в город, китайца доставили в местное отделение НКВД, где хорошо накормили. Шэнь догадывался, что его хотят задобрить, и злился еще пуще, но виду не подавал и поел от души, как не в себя.

Допрос возобновился. Тимофеев откуда-то привел рыбака-удэгейца средних лет, заверив, что он в совершенстве владеет китайским. Поскольку вызвать Марию Михайловну сюда из Хабаровска не представлялось возможным, то любой способный переводчик сейчас пригодится.

— Давно торгуешь?

— Всю жизнь, начальник.

— Хорошо знаешь лес?

— Никто тайгу не знает по-настоящему. Она больше и древнее самых больших и древних городов, разве можно человеческим умом постичь ее?

Назаров лукаво улыбнулся, ему нравилось, как юлил пленник, изрекая на восточный манер банальные мудрости. Шэнь перехватил эту улыбку и льстиво заулыбался в ответ, отвесив несколько поклонов. Кажется, диалог налаживается и красный комиссар не такое уж дерьмо, понимает, что контрабандистам тоже нужно зарабатывать на хлеб.

— Но ведь опасные тропы ты знаешь? Есть тропы, по которым ты не ходишь? Тигриные, например? — Капитан задавал странные вопросы, которые обескураживали китайца.

«Чего же тебе от меня надо? О каких таких тиграх ты толкуешь?» — ломал голову Шэнь и уклончиво ответил, придерживаясь выбранной манеры восточного иносказания:

— Только глупец пересекает путь опасному хищнику.

— Это по-умному. Осторожность никому не повредит.

Оба замолкли. Время текло…

— Есть разные тигры, — вдруг громко заговорил Назаров, отчего китаец вздрогнул. — Одни передвигаются на четырех ногах, другие на двух.

Контрабандист выжидающе напрягся.

— Знаешь ли ты тропы, по которым ходят двуногие «тигры»? — прямо спросил Николай Иванович.

— До меня доходили слухи о двуногих «тиграх», — произнес пленник, тщательно подбирая каждое слово.

— Слушайте, гражданин Цзао, — сменив тон, по-деловому сказал капитан, — вы в плохой ситуации. Мне полагается арестовать вас за пересечение с невыясненными целями государственной границы СССР. Возможно, с целями контрабанды. Возможно — шпионажа в пользу Маньчжоу-Го.

Лицо китайца помрачнело.

— Я предлагаю вам сотрудничать с советскими органами и указать пути, которые используются японцами и их пособниками для проникновения на территорию Советского Союза. А такие пути вам должны быть известны. Либо вы их избегаете, чтобы не пересекаться со шпионами… — Последовала секундная пауза, и далее еще более жестким тоном Назаров сказал: — Либо сами водили шпионов этими тропами, гражданин Цзао. Вам сейчас выбирать. Напоминаю, что от этого выбора зависит мера наказания для вас. Сотрудничество с НКВД зачтется на суде.

Начальник предлагал сделку, невыгодность которой Шэнь понимал умом торговца. И тем не менее это была сделка. Все лучше, чем приказ следить за японцами без альтернатив, без каких-либо выгод и послаблений. Маршруты, о которых допытывался чекист, китайцу неплохо знакомы. Некоторыми он пользовался сам, когда пару раз пришлось по приказу японцев проводить в Советскую Россию «странных русских» или своих соплеменников. Разумеется, рассказывать изобличающие его подробности Шэнь не собирался, чтобы не навлекать на себя тяжелую кару. Понимающий капитан предложил и дальше разыгрывать карту простого контрабандиста, так что китаец рассчитывал продолжать игру.

— Есть такая тропа, — признался Шэнь и начал рассказ.

Самураями регулярно используются несколько кабаньих троп, огибающих моховые болотца и выходящих к берегам Сунгачи. Примерно дня четыре назад на одной из этих тропинок, в пределах маньчжурской территории, под склонами сопки Гушань, расположился отряд агентов, вероятно для наблюдения, поскольку пересекать реку они не планируют. Шэнь недолго наблюдал за ними, стараясь предугадать, куда двинутся опасные соседи, но в конце концов, поняв, что агенты здесь надолго, сдался и сменил маршрут. В отряде есть «странные русские», но большинство — наемники, скорее всего бинфэй, то есть маньчжурские солдаты, которые время от времени промышляли контрабандой и грабежами в шайках хунхузов, а затем, с приходом японцев, стали применять свое знание тайги, нанимаясь в проводники.

Назаров сообразил, что разведгруппа обустроила временный тренировочный лагерь. Место выбрано максимально схожее с тем участком, где группе предстоит пересекать границу. Здесь в вечерние и ночные часы проходит регулярная подготовка вражеской разведгруппы к выброске пешим порядком с последующей водной переправой. Использовать джонки агенты не собираются, по крайней мере, Шэнь лодок там не видел. Капитану это говорило о том, что агенты будут переправляться через реку вплавь, чтобы их было сложнее обнаружить, поскольку шаланда обращает на себя внимание. Практичный китаец также поведал о плотных мешках из прорезиненной ткани, которыми располагает разведгруппа. В глазах торговца заплясали огоньки при мысли об этих мешках — столь сильно ему хотелось заполучить один такой себе. Подобные мешки необходимы для переправы вещей и одежды сухими через водные преграды, что опять-таки подтверждало гипотезу Назарова.

Лагерь действует последние два дня. Обычно на подготовку разведгруппы уходит от трех до шести суток при максимальной нагрузке по тринадцать часов тренировок ежедневно. Следовательно, выброска состоится в ближайшие трое суток.

«Необходимо успеть организовать засаду на берегу Сунгачи в месте будущей переправы, — торопливо планировал предстоящие действия Николай Иванович. — Для этого необходимо знать, где именно заканчивается кабанья тропа, на которой разбит тренировочный лагерь». Назарова распирало от желания узнать эти важные детали, однако он задал совершенно другой вопрос:

— Гражданин Цзао, почему вы зовете тех русских «странными»?

— Все русские, которые мне попадались ранее, происходят из Харбина. Многие прямо там и родились. Но несколько раз попадались другие, они приезжали из Лишучженя. Никогда бы не подумал, что в Лишучжене есть русские. Вот я и назвал их странными.

— Что такое Лишу… Лишучжень? Город? Деревня?

— Маленький такой городок.

Название городка ничего не говорило Николаю Ивановичу. Быть может, речь идет о Порт-Артуре, русском городе, доблестно оборонявшемся и утраченном в позорную войну с японцами 1904–1905 годов? Нет, он по-китайски зовется Люйшунь, капитан перепутал схожие для русского уха слова. Вдобавок не скажешь про Порт-Артур «маленький». Да и далеко он отсюда, чертовски далеко.

— Где находится Лишучжень?

— На север от Мулина, рядом с Мулинскими копями.

Из отчетов разведки оперативники представляли расположение Мулинских копей, поэтому, задав несколько наводящих вопросов, сообразили, что речь идет о станции на одной из веток, пристроенных к Китайско-Восточной железной дороге менее десяти лет назад. Чтобы дойти оттуда до советской границы, лазутчикам требовалось проделать путь от Лишучженя по небольшой узкоколейке до горы Нань-шань, где размещались японские дзоты и другие укрепления, а затем через лес выйти к реке Шито-ухэ, от которой шел «прямой путь» на приграничные сопки в долине Сунгачи. Контрабандист так и сказал — «прямой путь», вежливо добавив «никуда не сворачивая». Это, разумеется, не совсем так, поскольку в тех местах немало болот, но в целом торговец говорил правду.

— Что нам известно о Лишучжене? — спросил Назаров у ребят. — Проверьте по документам. Давай-ка, Рябцев, ты займись.

— Наверное, перевалочный пункт, раз там есть железная дорога, — предположил Петраков.

Тем временем Рябцев поднялся и беззвучно покинул допросную.

— Если память мне не изменяет, эта дорога ведет в Баньцзехэ, а там нет никаких значимых объектов, — не согласился капитан. — Что-то очень долгий путь проделывают шпионы перед выброской на нашу территорию. И зачем понадобилось возводить фортификации на подступах к обычному перевалочному пункту?

Не желая строить догадки касательно того, насколько и чем важен для японцев городок, Назаров вернулся к допросу пленника. Торговец добросовестно ответил на дальнейшие вопросы о тропе и в деталях описал участок реки, к которому выйдет разведгруппа, если будет держаться выбранного пути. Шэнь затруднялся ответить, есть ли среди шпионов радист; возможно, китаец просто не понимал, о каком человеке идет речь. Капитан все-таки предполагал, что радист в отряде должен быть обязательно, и это вызывало беспокойство. Связался ли Тигр с разведгруппой? Если да, то о чем ее известил? Есть вероятность, что агенты отложат план покушения на М. А. Пуркаева и вернутся в Лишучжень. Впрочем, причины для переноса сроков операции отсутствовали, поскольку Тигр очень хорошо разведал местность.

Допрос завершился. Петраков уже уводил пленника, когда Шэнь смело, без привычных ужимок спросил:

— Сколько дашь, начальник?

— Не я решаю, а суд. Скорее всего, пятерка.

Китаец кивнул: нормальная сделка. Он уходил молча, с достоинством. Назаров смотрел ему вслед с некоторым сожалением. Этот человек не виноват в том, что ради пропитания вынужден жить незаконной деятельностью, которая сейчас привела его в кабинет НКВД. Что ждет контрабандиста впереди? Пять лет лагерей как наименее строгое наказание. Малый, в общем-то, срок, но для его возраста — внушительный. Когда Цзао выйдет на свободу, дома его будет ждать обезумевшая от тоски, поседевшая старушка, которая успела в мыслях тысячу раз похоронить бесследно исчезнувшего супруга. Ей ведь никто не отправит в Маньчжоу-Го официальный документ о приговоре, вынесенном ее мужу в чужой стране. Назаров испытывал горечь от несправедливости войны, обрекшей тысячи людей на мытарства и страдания, но не испытывал жалости лично к Шэню. Китаец был преступником. Кто знает, какие грехи висят на нем и сколько зла он причинил людям?

Скорбь его стареющей жены ничто в сравнении с тем необъятным горем, испытываемым нашей страной, когда испепеляются деревни, превращаются в руины города. «Лао-по» дождется возвращения мужа. Тысячи наших женщин не дождутся никогда, лишь самые везучие из них умоются слезами над похоронками, а будут и те, кто никогда не узнает участи любимого, пропавшего без вести. Или же в некоторых семьях произойдет прямо наоборот: мужья-солдаты, отпраздновав победу, запоздало узнают, что им не к кому возвращаться, потому что война, пощадив бойца, отняла у него самое ценное — жизни жены и ребенка.

Николай Иванович закрыл глаза и перенесся мыслями далеко, в светлый день мирной жизни. Вот он, Назаров, у себя дома, застегивает дышащую жаром, только что отутюженную гимнастерку. Маришка подходит, отстраняет его руки. «Сейчас какую-нибудь пуговицу пропустишь», — укоряет она и принимается ласково разглаживать ладонями горячую ткань, следом поправляет воротник, проверяет, все ли пуговицы застегнуты. Казалось бы, пустяковая забота, но столь необходимая и желанная. Назаров обожает, когда жена помогает ему собираться по утрам. Он кладет руки ей на талию, словно приглашает на танец. «Коля, не мешай!» — Маришка хмурит брови, пытается говорить сердито, а на лице улыбка…

Назаров стряхнул с себя наваждение. Не время грезить, пора возвращаться к работе. Долг чекиста — служить так, чтобы наши солдаты возвращались домой.