Дешифровка телеграммы № 190 в МИД Японии от 12 февраля 1943 г.
В ближайшее время я собираюсь встретиться с министром иностранных дел Риббентропом. Как Вам известно, во время последней встречи в центре внимания стояла проблема о Советском Союзе. Совершенно ясно, Германия желает, чтобы Япония, если, конечно, она располагает свободными силами, вступила в войну против Советского Союза.
Хотя прием господина Кихатиро Гоко проводился без особой помпы, причем в тихом, со множеством зеленых садов Киото, а не в Токио, на раут собралось большое количество влиятельных персон. Определенно гостей привлекло то, что господин Гоко занимал должность советника кабмина, в котором отвечал за организацию монополистического контроля. Кроме того, Гоко руководил «Мицубиси дзюкогийо», гигантом машиностроения, обеспечивавшим флот всем необходимым — от пушек до могучих двигателей.
Другая причина, побудившая десятки родовитых чиновников, банкиров и промышленников присутствовать на приеме, крылась в причине его проведения. Недавно, первого августа, в Рангуне новое правительство Бирмы, опираясь на поддержку Японии, провозгласило о «независимости» своей страны. Декларацию независимости незадолго до этого написал лично полковник Исимура. В итоге микадо заполучил полностью подконтрольное государство, послушного помощника, чем расширил сферу сопроцветания в интересах Великой Восточной Азии, как это событие обозначалось в официальных актах.
Специально приглашенный на раут эксперт из «Кокусаку кэнкюкай» — Общества исследования государственной политики — произнес речь об усилении влияния Японии в Азии и Южных морях, резюмировав, что исторический союз с независимой Бирмой ускорит исполнение решений 82-й парламентской сессии. Лектор закончил выступление пожеланием скорейшего вхождения в сферу сопроцветания земель от Забайкалья и Тибета до Аляски. Пожелание вызвало продолжительные овации собравшихся.
Звенели бокалы, звучали тосты. На первый взгляд сюда не докатывались вопли умирающих и скрежет покореженного металла. В действительности здесь говорили исключительно о войне, нужно только уметь слушать. Кин Мотоно, переводчик при секретаре МИД, слушать умел. Не будучи коренным эдокко, токийцем, он тем не менее прекрасно знал высший свет столицы, поэтому безошибочно выделял в толпе знакомые лица, отчего лучше понимал суть банкетных разговоров.
В первую очередь бросалось в глаза присутствие банкиров, имевших родственные или деловые связи с кланами Сибудзава, Номура, Ямагути и некоторыми другими. Многие из гостей принадлежали к семье Кавасаки, чей банк «Дайхяку» не так давно поглотила корпорация «Мицубиси».
Мотоно отмечал, что большинство гостей так или иначе связаны с кланом Мицубиси либо принадлежат к нейтральным семьям. Вот, например, Мотодзиро Сираиси, он связан с семьей Асано. Рядом бурно жестикулирует темпераментный Хиродзи Мори, который связан с семьей Ясуда.
Тем удивительнее было видеть присутствие Канэо Нандзийо, протеже того самого Сэйхина Икэды, который управлял банком Мицуи. С начала вторжения в Китай кланы Мицуи и Мицубиси соревновались в перетягивании каната японской внешней политики. Мицубиси, получавшие доход от вложений в авиацию и флот, были заинтересованы в военно-морских операциях и усилении роли Японии в Южных морях. Нападение на Советский Союз считали невыгодным и преждевременным.
Мицуи, напротив, делали ставку на Квантунскую армию, которая обеспечит стране господство на суше — в Китае, Корее, Южной Сибири и Приморье, где развернутся горнодобывающие предприятия их концерна. Сэйхин Икэда, большой поклонник Муссолини, член созданного бароном Хиранумой фашистского блока «Кокухонся», активно выступал за войну на суше. Должность президента Японского банка и покровительство министерства финансов позволяли Икэде обеспечивать растущее финансирование концерна «Мицуи».
Это настораживало семью Мицубиси, которая в нынешнем году, как доподлинно знал Мотоно, утратила единоличный контроль над банком «Мицубиси госи». Что делал на этом приеме представитель конкурирующего клана? Что-то выведывал? Видимо, да, впрочем, как и все остальные. По этой причине гости обсуждали свои проблемы по большей части иносказательно.
— Верно ли говорят, что достопочтенная вдова Фудзивара не далее как вчера сделала щедрый подарок нашему уважаемому господину Тодзио? — вопрошал низенький и круглый человечек с жиденькой бородкой, в котором без труда узнавался член парламента Сигэру Йосида, лоббировавший интересы Мицубиси.
— Истинно так, — ответствовал собеседник, мужчина с продолговатым нежным лицом, в котором было нечто женское из-за тонких, круто изогнутых бровей. Кин Мотоно где-то видел этот большой лоб, казавшийся еще больше по вине раннего облысения, но вспомнить обладателя выдающегося лба никак не получалось.
Все-таки эхо канонад слышалось и в этом парадном зале, где даже беспечная болтовня скрывала зачастую важные военные или политические сведения. Внимательно следивший за ходом беседы Мотоно понимал, что манерный разговор этой парочки напрямую затрагивал военную стратегию Страны восходящего солнца. Упомянутый господин Тодзио занимал пост премьер-министра. Щедрая вдова, со своей стороны, принадлежала к старинной семье, участвующей в бизнесе Мицуи. Тодзио с некоторых пор подозревался в получении взяток от Мицуи, и вот выясняется, что он действительно берет их в виде щедрых подарков.
— Право же, достопочтенная госпожа Фудзивара в последнее время все чаще оказывает знаки внимания господину Тодзио, — встревожился первый из говоривших. — Пристало ли вдовой женщине подносить дары семейному мужчине?
— Отнюдь, госпожа Фудзивара само благоразумие, — заверил второй.
— Предполагается, что в ее поступках нет ничего предосудительного?
— Люди уверяют, что все свои дары она преподносит исключительно из патриотических побуждений.
Двое заулыбались, учтиво поклонились друг другу несколько раз и сказали немало лестных слов по адресу сознательной вдовы, которая болеет душой за честь и достоинство императорской хризантемы в столь трудное для страны время. На самом деле оба предпочли бы, чтобы госпожа Фудзивара испытывала к премьеру греховное влечение, а не «патриотическое чувство». Лобастый подтвердил, что премьер получает взятки через Фудзивару, поэтому за одобрительными улыбками скрывалась тревожность, собеседники опасались начала войны на два фронта и одновременно утраты своего влияния на правительство.
Мотоно наконец вспомнил обладателя высокого лба. Барон Кидзюро Сидэхара, тоже член парламента. Женившись на дочери одного из основателей концерна «Мицубиси», барон на время сделался важным человеком в Токио, даже поднялся до поста премьер-министра. Кин Мотоно невесело улыбнулся, потешаясь над несвойственной ему забывчивостью: неумолимое время способно стереть из памяти кого угодно, включая бывшее первое лицо государства. Нет, причина не в маразме, а в политическом противостоянии. Двенадцать лет назад Сидэхара энергично выступал против вторжения в Маньчжурию, что привело к краху его блестящей карьеры. В том же 1931 году барон покинул пост премьера и на долгие годы исчез из большой политики. Как его не позабыть? Мотоно увидел сегодня Сидэхару впервые с тех пор. Постаревший, изменившийся, приученный вести жизнь затворника человек, когда-то он ратовал за мирное включение Китая и СССР в торговлю с Японией.
Собравшиеся говорили о разном, но вместе с тем об одном: о возвышении Мицуи и скорой войне против Сорэна (Советского Союза), тем более уместной в связи с августовским наступлением вермахта.
Военные на рауте почти не присутствовали, кроме второго почетного лектора — генерал-майора Окамото Кийофуку, четыре месяца назад посещавшего Берлин для изучения боеспособности Третьего рейха. Сейчас генерал делился впечатлениями от поездки, склоняя банкиров «финансово поддержать правительство», то есть вливать больше средств в продолжение войны. Речь Кийофуку встретили не совсем искренними аплодисментами: многие понимали, что он ратует за интересы семьи Мицуи.
Мотоно подошел к лектору, чтобы выразить свое почтение. Генерал занимал пост начальника Второго отдела Генштаба и потому вызывал у Кина неподдельный интерес как источник бесценной информации. Переводчик присоединился к поздравлениям лектору и оказался участником интересной беседы между генералом и банкиром из семьи Коноикэ. Втроем они принялись обсуждать слияние банков семей Мицуи и Сибудзавы, в результате которого в апреле появилось новое кредитное учреждение — «Тэйкоку», исполинская сеть из почти ста двадцати филиалов по всем островам Японии, более чем в два раза увеличившая активы Мицуи.
Кийофуку отлично знал начальника Мотоно — секретаря МИД Есано Сигэру, которого брал с собой в берлинскую поездку, отчего разоткровенничался в присутствии переводчика.
— Возросшие ресурсы Мицуи позволяют упрочнить наши позиции в Маньчжоу-Го как никогда прежде, — рассуждал Кийофуку, стремясь убедить банкира в правоте тех представителей генералитета, что ратуют за войну с Сорэном. — Добавьте к этому победы на Тихом океане, содружество с государствами Юго-Восточной Азии и новое наступление Германии. Стечение обстоятельств столь благоприятно в настоящий момент, что позволяет безбоязненно сорвать плод.
— Под плодом вами понимается «хурма»? — деликатно поинтересовался Коноикэ.
Выжидательная позиция Японии, получившая название «Стратегии спелой хурмы», предполагала вторжение в Энгайтихо (Советское Приморье) не ранее, чем тому будет благоволить ситуация на фронтах. Предыдущий год выдался весьма удачным, особенно то время, когда Гитлер достиг Волги, но тогда японскому командованию не хватило решимости сорвать «хурму». Нынешним летом вермахт, оправившись от поражения под Сталинградом, наносит новый сокрушительной силы удар. Другого удобного случая протянуть руку и взять плод для Японии может не представиться.
— «Стратегия спелой хурмы», безусловно, принесла нашей стране немалую пользу, удержав от повторения номонганских событий, — пояснил свою позицию генерал. — Но далее оттягивать ответственное решение бессмысленно. Риск видится мне оправданным. Как гласит пословица, желающий поймать тигренка должен войти в логово к тиграм.
— Некоторые робкие люди не смеют сорвать плод, поскольку не видят признаков его спелости, — осторожно заметил Кин Мотоно.
В своей работе по добыванию информации он нередко применял прием «расшатывания» беседы, когда не продолжаешь слова и мысли собеседника и не противоречишь им, вместо этого отпускаешь комментарии, отклоняющиеся от линии разговора. Что услышишь в ответ — это загадка, но диалог может пойти по совершенно другому пути, заставив говорящих раскрыть новые факты.
— В военном деле подобное недопустимо, — подтвердил генерал, который не без удовольствия услышал из уст переводчика завуалированную критику Мицубиси.
Беседа была «расшатана», в ней наметилось новое направление, и Мотоно постарался подхватить тему:
— Худой полководец верит слухам, хороший полководец читает знаки.
— Тонко подмечено, — удовлетворенно произнес Кийофуку. — Мы в избытке получаем благоприятные знаки, в том числе из Сорэна.
— Знаки говорят, что удар по Энгайтихо своевременен?
— Безусловно. Недавние замены делают Прибрежную область уязвимой.
Генерал опять переключился на экономические вопросы, продолжая говорить языком метафор, пословиц и афоризмов. Если собеседник чего-то недопонимал, значит, понимать ему такие послания незачем. Кин Мотоно из услышанного понял все. В конце июля через его руки прошла шифрограмма, в которой говорилось о планах направить одного из лучших выпускников Харбинской школы с позывным Филин в некий город на Амуругава. Там у него будет важная миссия, которая «откроет ворота в Энгайтихо».
Под недавними заменами, на которые уповал Генеральный штаб, подразумевались перестановки в командовании Дальневосточным фронтом. Стоит устранить нового человека, недавно ставшего у руля, как Красная Армия в Приморье будет на время обезглавлена и дезорганизована, что гарантирует успех наступления японцев, намеченного на конец августа, во время разгара Курской битвы.
Не все переводчики столь хорошо осведомлены о тайных планах командования. Нельзя сказать, что Мотоно намеренно посвящали в секретные миссии разведки. Информацию он добывал сам, потому что не был обычным переводчиком. Не был он и настоящим японцем. Лим Чимин родился в деревеньке под Сеулом в семье корейца и японки; с отрочества участвовал в поездках отца на Сихотэ-Алинь, где покупал женьшень у китайских сборщиков целебных трав. Во время Гражданской войны Лим остался в России, а затем был завербован НКВД за свои знания подпольного китайского бизнеса в Приморье. По прошествии десяти лет на Дальнем Востоке появилась более страшная опасность, чем китайские банды. Тогда Лим перевоплотился в японца Кина Мотоно. Начался новый, долгий этап в его жизни, в конечном итоге приведший советского разведчика в высшие круги Токио, где финансовая олигархия заключала с генералитетом сделки, в которых решались судьбы Тихоокеанского региона.
По завершении приема Мотоно отправил шифрограмму в Москву: «Филин полетел на Амур. Мишень — командующий ДВФ. Мицуи подкупили Тодзио. Хурма поспела».
Капитан принял решение занять позицию в сарае, захватив с собой Петракова и Рябцева. Тимофеева, как наиболее сообразительного, на ночь поставили на самом ответственном участке — у старой лодки, а если говорить точнее, то уложили за лодкой. Камеру от грузовика оттуда, разумеется, давно забрали. Через улицу, за гаражами Осоавиахима, размещалась выделенная Шпагиным группа местных, хабаровских чекистов; а ближайший проулок, огибавший шихтовый двор [1] металлургического завода, держал под наблюдением отряд красноармейцев, разбитый на небольшие группки для лучшего охвата территории.
С улицы, которую и в дневные часы нельзя было назвать оживленной, теперь исчезали последние прохожие. Промаршировал взвод солдат. Проехал запоздалый грузовик. Прошла парочка: мужчина помогал женщине нести сумку. Вряд ли брат с сестрой, потому что шли медленно, наслаждаясь вечером, как супружеская чета или влюбленные. Война войной, а личную жизнь никто не отменял.
«Неужели он?» Назаров вперился в кавалера. Высокий, чернявенький, издали похож на лже-Зайцева. Вот будет здорово, если агент для прикрытия использует случайную прохожую. А что в этом невероятного? Красивый солдатик предлагает барышне донести тяжелую сумку, польщенная женщина соглашается. Нет, не он, какой-то другой брюнет…
— Надо бы по примеру нашего предшественника Разумовского провести ночку за поллитровочкой, — попытался пошутить Рябцев.
Ему никто не ответил.
Назаров надеялся, что Тигр явится на переправу, как и его пособник, на закате, до наступления темноты.
«Чтобы часы на руке были видны, — угрюмо подумал Николай Иванович, — на двенадцать камней».
При свете дня поимка агента имела больше шансов на успех.
Увы, чуда не произошло, шпион не торопился, хотя на улице становилось с каждой минутой все темнее. Возможно, он сегодня вообще не планирует переправляться; длительность его миссии неизвестна.
Надвигались сумерки, внутри сарая быстро сгустился непроглядный мрак. Рябцев заерзал на месте. Минут через пять яркая вспышка выхватила из сырой темноты жутко вонявшие рыбацкие сети и тотчас же потухла.
— Что за чертовщина?! — подскочил Петраков.
— Гиперболоид инженера Гарина, — сострил Рябцев. — Фонарик проверяю.
— Не балуй! — строгим голосом пресек эксперименты подчиненного Назаров.
— Ты нас демаскируешь, дубина, — заворчал Петраков. — Нечего его проверять!
Поднялся ветер, разбудивший траву. Прибрежные заросли ходили ходуном, наполняя окрестности громким шелестом, который оглушал людей, несколько часов просидевших в тишине. Шум мог заглушить шаги, и это встревожило Назарова. В какой-то миг Николай Иванович подумал, что на месте Тигра вообще не пошел бы по улице, а двигался по мягкому глинистому берегу, среди шелестевшей травы, абсолютно беззвучно.
«Предупредить бы Тимофеева о такой возможности», — обеспокоился капитан, но следом решил, что не стоит рисковать. Михаил не мальчишка несмышленый, он таежный следопыт, должен сам догадываться о таких вещах и просчитывать разные варианты.
Грянул выстрел.
Опергруппа вывалилась из сарая. У старой лодки боролись за пистолет два человека. Один из них получил удар в лицо и упал. Второй пустился наутек: шустро выскочил из зарослей и побежал по улице, нырнув в проулок.
— Тимофеев, ты как? — не своим голосом заорал Назаров.
— Цел, не задело… он по траве подкрался… — Тимофеев быстро оказался на ногах и спросил: — Куда?
Назаров махнул в сторону проулка, куда уже забежали Петраков с Рябцевым и другие чекисты.
Сгущавшиеся вечерние тени мешали погоне, но затихавший город выдавал звук бегущего в сапогах человека. Беглец отчаянно пытался оторваться от преследования, но его шаги звучали отчетливее, ближе, значит, расстояние сокращалось. Путь впереди сужался, превращаясь в тесную тропинку между сменявших друг друга заборов — старых деревянных, ржавых железных, кирпичных с колючей проволокой поверху. Они тянулись нескончаемой лентой, латаной-перелатаной, в конце которой агента ждала ловушка. Он это осознал и резко свернул в ближайший дворик.
— Здесь он! Сюда побежал!
Двор оказался столь же тесным и темным, как и проулок, который вел сюда; в окнах не горел даже тусклый огонек, так как все конторы в этот час закрыты. Неважно, отсюда один выход — на соседнюю улицу, на Приисковую, проходившую вдоль южной части шихтового двора. Там беглеца поджидает отряд красноармейцев.
— Уверен, что он тут?
— Конечно. Мы видели, куда он побежал.
Никого. Нет, он не стал огибать шихтовый двор, а, похоже, заскочил в ближайшее строение. Какое? Опергруппа проверяла каждую дверь, на которой не было навесного замка. Одна поддалась, распахнулась внутрь склада, заставленного пустыми бухтами от канатов и бочками, в пространстве между которыми горбились металлические «стога» из сваленных в кучу якорных цепей.
— Обыскать склад, разделиться! Один слева, другой справа! — скомандовал Назаров. — Заглядывайте в бочки. И будьте осторожны, он вооружен.
И тут же подумал, что для столь умного агента глупо загонять себя в угол, спрятавшись в бочку, где тебя наверняка найдут. Что ж, если Тигр действует строго по намеченному плану и не умеет импровизировать, то сидит в одной из бочек. Если же с нами играет агент такого сорта, который по доброй воле никогда не загонит себя в ловушку, то придумает выход…
Окна! Луч фонарика Назарова пробежал по окнам. Одно нараспашку. Высоковато от пола, почти под потолком, но внизу огромная бухта, с которой высокий мужчина в состоянии дотянуться до рамы. Значит, Тигра в сарае давно уже нет, он выскочил на улицу в обход проулка, где агента могли бы схватить красноармейцы.
— Его здесь нет, он через окно ушел! — выкрикнул Назаров и скомандовал: — К дальним складам, на Индустриальную!
Опергруппа покинула склад, на улице раздались свистки, сзывавшие отряд поддержки. Капитан приказал одному из бойцов на всякий случай сторожить место пересечения безымянного проулка с улицей Приисковой. Почти добежав до Индустриальной, опергруппа по сигналу Назарова остановилась. Вокруг царила мертвая тишина, словно беглец снял сапоги. Но даже без сапог он производил бы какие-то звуки, задевал деревяшки, например, или громыхал железом, которого вокруг навалом. Здесь просто не было признаков движения.
«Неужели я преждевременно покинул сарай? — засомневался Николай Иванович. — Надо отправить туда еще несколько человек из поддержки».
Он отдал приказ пятерым бойцам присоединиться к караулу на Приисковой, а остальному отряду и чекистам велел распределиться и обшарить окрестности Индустриальной. Действовать нужно быстро, улица вела к локомотивному депо, где догнать Тигра не представлялось возможным. Опергруппа в полном составе, не распыляя сил, двинулась в направлении депо.
В это время сзади, от склада с бухтами, донесся свист.
Все-таки Тигр отсиживался в бочке, при этом открыв окно и таким образом создав видимость побега. Назаров с остальными припустили в ту сторону, откуда раздавались звуки свистка.
Первым приближался к месту Тимофеев. Оттуда раздавались звуки борьбы, отчетливо слышались звуки ударов. Караульный вступил в схватку с агентом. По туманному воздуху повторно разнесся заливистый свист, в ответ на который в злополучный проулок свернули Тимофеев и еще несколько бойцов. Здесь находились двое: один был сильно избит и едва держался на ногах, второй, который свистел, перекинув руку бесчувственного товарища себе через плечо, поддерживал его.
Этот второй, продолжая свистеть, замахал свободной рукой в направлении прохода между сараями. Бойцы пробежали мимо — туда, куда указывал свистевший. Никто не остановился, не задал ни одного вопроса.
Затем звуки свистка стихли. Через минуту в проулке показались Петраков с Рябцевым, следом другие. Никого, только на земле лежал избитый красноармеец. Именно Тигр стоял у всех на виду и свистел в свисток, изображая бойца, помогающего побитому товарищу. Каков риск! Но риск оправданный. И теперь Тигр ушел. Опять.
— Колька, вот и увиделись! — раздался возглас.
Дверь в ближайший кабинет открылась, оттуда вышел старший лейтенант Мелентьев. Приятно было отметить, что Леонид Дмитриевич выглядел по-прежнему свежим и крепким, кровь с молоком, не изменился за истекшее время, а не виделись они почти полгода, общались только по телефону.
— Ленька, здорово живешь! — поприветствовал Назаров, который был рад встретить этого колкого, ершистого, прямолинейного человека.
— Как ночная засада прошла? Ты ведь все за своим «зайцем» охотишься? — спросил Мелентьев, подразумевая недавний запрос по поводу рядового Зайцева.
— Наш «заяц» на поверку оказался Тигром. Время есть словом перекинуться?
— Для тебя найдется!
— Хорошо. — И капитан, обернувшись к Михаилу, распорядился: — Тимофеев, ты пока отнеси папку в наш кабинет и жди меня там. Вернусь после доклада Шпагину.
Тимофеев взял под козырек и зашагал по коридору.
— А! тот самый юный карьерист! — язвительно произнес Мелентьев, глядя, как за Михаилом закрывается дверь. — Наслышан о нем от Красноусова. Далеко пойдет, точнее — взлетит.
— Ты Красноусова не слушай, — строгим голосом оборвал Мелентьева Назаров, — он завистник жуткий, а теперь, как я вижу, еще и сплетник. Гнилой человечек. Взял и в грязи хорошее имя извалял. Да, Тимофеев рановато получил старшего лейтенанта, но заслуженно. Я его в работе видел, так что ручаюсь за него.
Капитан неплохо знал Вадима Красноусова и давно замечал за ним склочность, вздорность и редкостную завистливость. Эти негативные качества Красноусов умело маскировал под насмешливостью, изображая из себя весельчака-парня. Над Тимофеевым постоянно подтрунивал. Вроде впечатлен способностями старшего лейтенанта, его знанием тайги, умением ориентироваться на местности и выслеживать людей. Но время от времени сквозь колкие шуточки прорывалась черная зависть к чужому успеху по службе, не укрывшаяся от глаз Назарова. Николаю Ивановичу это не нравилось, отчего он старался реже иметь дела с Красноусовым.
— Ну, раз ты так говоришь, тогда спорить не буду, — пошел на попятную Мелентьев, увидев, как посуровело лицо капитана.
«Зависть — нехорошее качество, — подумалось Назарову. — И вдобавок она разной бывает. Завидовать чужому здоровью — это понятно. У кого-то силушки как у быка, а ты, допустим, с малолетства недужный. Как тут не позавидовать? Хорошей жене можно позавидовать. У кого-то жена верная и хозяйственная, а твоя баба, например, — неряха гулящая. Такую зависть тоже можно понять. Но с чего завидовать, если способности толкового человека замечены и оценены по достоинству? Радоваться нужно, когда видишь, что человека справедливо оценивают, ведь не всегда чужим талантам воздается должное».
Николай Иванович сменил тему разговора, но про себя отметил, что стал ненавидеть Красноусова еще сильнее.
— У тебя-то что нового?
— Все старое. Работа заела, скука смертная, — пожаловался Мелентьев. Верный себе, он, по обыкновению, критиковал всех и вся. — Сидишь часами в пыльной холодной картотеке, дел нормальных не видишь. Ни тебе интереса, ни азарта, ни продвижения по службе. Хоть бы раз принесли папочку и попросили разобраться, «найти связи», как здесь выражаются. Знаешь, что-то такое хочу, что полистаешь — и бац! — прочитал между строк о шпионаже в пользу Германии или Японии. Медаль на грудь, рублик на водку. А девчонки на медаль клюют, сам знаешь.
Мелентьеву в этом году исполнилось сорок лет, так что Назаров плохо представлял, как и зачем на него клюнут девушки, когда с фронта начнут возвращаться молодые, в полном соку парни, увешанные орденами. Но шутка про «девчонок» понравилась, капитан улыбнулся и отметил:
— Вижу, хохмишь, значит, еще не все потеряно.
— Ох, иногда кажется, что потеряно. Думаю, зря из газеты ушел. Я ведь всегда живого дела хотел, чтоб захватывало. Поэтому в сорок первом сразу в газету пошел. Работа интересная, окружают образованные, интеллигентные люди. Но не сложилось. Редактор — батальонный комиссар — самодуром оказался. «Газетчик работает ногами» — так он говорил. А головой, по его мнению, работать не надо.
Назаров присвистнул, впечатленный глупостью редактора. Такой солдафонщины ждешь в войсках, но никак не в прессе.
— Так еще и к слогу моему придирался, дескать, пишу я «тяжелым языком». Положил передо мной «Теркина», чтобы Твардовский мне эталоном служил.
— «Теркин», конечно, хорош, — проронил Назаров.
— Хорош-то хорош, да ведь это стихи, а мне реальные факты сообщать надо. Прозой. Боец открывает газету и должен узнать, например, освободили наши Авдеевку или нет. У него там, в этой Авдеевке, родня, может. А я вместо фактов про Авдеевку вирши вывожу. Грош цена такой газетенке!
— Твоя правда, — согласился Николай Иванович, радуясь тому, что в Мелентьеве сохранилась нелюбовь к компромиссам и угодничеству.
— Поэтому я и ушел из газеты сюда, в СМЕРШ. Думал, здесь-то уж найдется достойная, интеллектуальная работа. Но ошибся. Мне бы тогда просто газету сменить, а я не туда полез…
— Ты прямо как мой Петраков, тот тоже в ожидании больших интересных дел в бой рвется.
— Не смейся!
— Я не смеюсь.
Капитан понимал раздражение Мелентьева. Мужику сорок лет, а он все еще старший лейтенант, в то время как рядом мальчишечка сопливый в том же звании. Досадой, вероятно, и объяснялось то, что Леонид с такой легкостью поверил завистливым наветам подлеца Красноусова.
— Так что по Зайцеву? — спросил Мелентьев.
— Засада прошла неудачно.
— Вы же вроде какого-то пьяницу задержали? Неужели он ничего ценного не сообщил?
— Он последние мозги пропил, бесполезный актив.
— Помощь моя нужна? — не выуживая подробностей, спросил Леонид Дмитриевич.
«Хороший мужик, — подумалось Назарову, — быстро к главному вопросу перешел».
— Скоро надежный человек мне позарез нужен будет. Как время придет, я тебе непременно дам сигнал. А сейчас извини, мне с минуты на минуту к Шпагину. Предстоит отчет держать о ночном провале. И нагоняй получать.
Мелентьев пожелал «ни пуха ни пера», и офицеры, пожав руки, пошли каждый в свою сторону.
Через несколько секунд Назаров доложил секретарю Шпагина о своем визите и был немедленно принят. По лицу Василия Петровича не удавалось угадать его настроение; во взгляде читалось беспокойство, однако не похоже было, чтобы полковник сердился на опергруппу Назарова, который тем не менее явился к начальнику один, чтобы не подставлять ребят под гнев командования. Капитан готовился принять весь удар на себя.
— Хорошо, что ты один, — к немалому удивлению Назарова, задумчиво произнес Шпагин, жестом предложив присаживаться. — Есть разговор не для ушей младшего комсостава. Из Управления госбезопасности по Приморскому краю пришла ориентировка на особо опасного агента под псевдонимом Филин. Наша разведка в Японии некоторое время назад, а точнее в прошлом месяце, установила, что Харбинская школа подготовила к выброске на советскую территорию высококвалифицированного разведчика. Дополнительных сведений о нем или его миссии до недавних пор не имелось. Третьего дня из Киото поступила новая информация. Есть основания полагать, что миссия напрямую связана со сменой командования.
— Нашего? — переспросил Назаров.
Полковник кивнул. Он говорил о приезде в Хабаровск бывшего командующего Калининским фронтом генерал-полковника Максима Алексеевича Пуркаева, с 25 апреля возглавившего Дальневосточный фронт.
— При чем здесь переезд Пуркаева?
— Японцы планируют покушение на него, чтобы вызвать хаос и дезорганизацию в Красной Армии. Отчасти в этом есть смысл, поскольку, потеряв нового командира, мы не сможем оперативно реагировать на действия Квантунской армии. Временное замешательство наших войск создаст условия для успешного продвижения японцев на Хабаровск и Владивосток. Сам понимаешь: под Курском сейчас такие дела творятся, что помощи нам ждать неоткуда. Сдержим ли мы нашествие? Японцы делают ставку на то, что не сдержим.
Назаров смотрел на полковника немигающим взглядом. Картины грядущего парализовали каждый мускул. Дальний Восток ждет кровавое месиво, в котором утонут тысячи мирных жителей. Снова женщины, снова дети… Шпагин достал портсигар, предложил угощаться, затем закурил сам.
— Разведка подтвердила существование в Генштабе Императорской армии документа под названием «Оперативный план боевых действий против СССР на 1943 год». К сожалению, скопировать этот документ нет ни малейшей возможности, о его содержании приходится лишь гадать, что делает нас практически безоружными. Гоглидзе распорядился бросить все силы на срыв покушения. Максима Алексеевича нужно уберечь. От жизни и смерти этого человека зависит, пересечет ли Квантунская армия границу или останется в Маньчжурии.
Василий Петрович пускал клубы дыма.
— Я так понимаю, у моей опергруппы появятся новые обязанности, — с трудом заговорил Назаров, поняв, что полковник сообщил все и теперь ждет его реакции. — Мы снимаемся с дела Тигра?
— Это зависит от твоего ответа на один-единственный вопрос, — загадочно произнес Шпагин.
— Является ли Тигр тем самым Филином, о котором предупредили из Киото? — догадался капитан.
— Молодец, на лету схватываешь, — похвалил Шпагин. — Так что, по-твоему, это одно лицо или разные агенты с разными заданиями?
Ничто на первый взгляд не свидетельствовало в пользу этой версии. С другой стороны, Тигр прошел отличную подготовку, обладал многослойной легендой. Этот виртуоз, приученный подчиняться тщательно продуманным планам, тем не менее до совершенства развил у себя такие качества, как умение рисковать, блефовать, импровизировать, которые редки среди любителей планирования. По прибытии в СССР он получил мощное прикрытие в виде пограничной диверсии и запуска шаров-пилотов. Не стоит забывать и то, что у агента имеется свой человек в городе, подготовивший для бегства шпиона автомобильную камеру на берегу Амурской протоки. Столько трудов, столько суеты! Нет, Тигр явился сюда с какой-то архиважной миссией.
— Убежден, что лже-Зайцев либо является Филином, либо прокладывает ему дорогу, — с жаром ответил Назаров и перечислил факты так, как видел их сам и видели его товарищи, в первую очередь Тимофеев.
Шпагин отложил сигарету в пепельницу и откинулся на спинку стула.
— Тогда ситуация складывается нежелательным для нас образом, Назаров. Получается, что сегодня ночью ты упустил чрезвычайно опасного агента. Отчет твой я, само собой, прочту. Скажи мне другое. Какими ты видишь следующие действия Филина? Ведь ему как-то нужно возвращаться в Маньчжурию?
— Проработкой этого вопроса моя команда займется сегодня же. Меня больше беспокоит, что Тигр вел себя тихо и незаметно на советской земле. Создается впечатление, будто он просто наблюдал. Почему же, несмотря на всю подготовку, он сразу не предпринял покушение на Пуркаева? К чему готовился, чего выжидал?
— Возможно, осматривал места, где удобнее всего совершить покушение на генерала, — предположил Шпагин. — Есть у меня одна рабочая гипотеза, Назаров. Со дня на день на Комсомольской площади состоится памятный митинг в честь Марины Расковой. Пуркаев обязательно будет выступать на нем, об этом меня оповестили. На широкой площади генерал превратится в удобную мишень. Поэтому я готов поспорить, что Тигр… или Филин, не суть, изучал возможность открыть огонь по Пуркаеву на Комсомольской площади. Подумайте с ребятами об этом и на всякий случай изучите местность!
— Слушаюсь, товарищ полковник!
Итак, лже-Зайцев — это Филин? Более чем вероятно. Но от того, что тигр превратился в птицу, легче не становилось. Назаров до сих пор не понимал, как изловить проворного хищника. Что известно о Тигре? Капитан мысленно вернулся к личным вещам, обнаруженным при обыске лже-Зайцева. Странный свисток получил свое объяснение. При себе агент не перевозил ничего лишнего, только необходимое. Включая письмо якобы от брата из Петропавловска.
Николай Иванович достал дело Тигра и быстро отыскал в папке точную копию пресловутого «камчатского письма». Оригинал документа хранится в научно-техническом отделе Управления госбезопасности, где бумагу проверяли в лаборатории, установив ее японское происхождение. Или письмо является частью легенды, или же в руках чекистов находится зашифрованная инструкция, которой руководствуется агент при выполнении своего задания. Инструкция, содержащая явки, а также имена и пароли связных.
Если это шифр, то какой? Код Цезаря? Не похоже, должно быть что-то более простое, очевидное. В тексте полно нерусских слов. Петр Зайцев, страстный рыболов, сообщает брату, что выучил кучу корякских названий морской рыбы, отчего текст пестрит словечками вроде «омуся», «хэдаму», «шагунь», «отанша» и другими в том же роде. Неужели составитель письма затратил бездну усилий на их придумывание или тем более на собирание подлинных корякских названий, чтобы легенда лже-Зайцева выглядела правдоподобнее?
Не верится. Вполне правдоподобно смотрелась бы и короткая, по-мужски немногословная весточка «сам жив-здрав и тебе желаю». Труд безвестного автора говорит о том, что письмо содержит некую информацию немалой важности. Эх, коряка бы сюда! Уж он-то наверняка сказал бы, правда ли о рыбах ведется речь в фальшивом послании Ивану Зайцеву.
Прежде чем нести текст шифровальщикам, Назаров решил обратиться к штатному переводчику, точнее к переводчице, и вызвал в кабинет Марию Бояркину.
До событий на Хасане Бояркина преподавала в старших классах, а в тридцать восьмом скромной учительницей заинтересовался НКВД, поскольку у нее обнаружился ценный талант: женщина неплохо переводила с китайского и японского. Поначалу Мария Михайловна не хотела бросать ребят, думала продолжать педагогическую деятельность, а переводами для чекистов заниматься в свободное время, которым учителя располагают, мягко выражаясь, с гулькин нос. Трагедия под Смоленском в сорок первом изменила ее жизнь — в боях за город погиб муж Бояркиной. Раздавленная горем женщина не пожелала работать в школе и стала штатным переводчиком в органах контрразведки.
«Смоленск изменил много жизней», — подумал Назаров, вспоминая детали биографии Бояркиной. Капитан и сам когда-то жил со своей семьей в этом городе. Страдания женщины он понимал хорошо и сочувствовал ей всем сердцем.
Переводчица откликнулась быстро, минут через десять она уже была в кабинете Назарова.
— Утречка вам доброго, Мария Михайловна. Для вас ответственное задание — прочитать зашифрованное письмо…
— Я же не шифровальщица, — удивленно перебила она.
— Здесь использован шифр, который, я надеюсь, вы поймете, — заверил он, — причем только вы одна. Необходимо проверить, не являются ли корякские слова в этом тексте на самом деле японскими или китайскими. А если так, то что они означают?
Бояркина взяла письмо, пробежалась по нему глазами, затем подняла лицо и пристально посмотрела на капитана. Назаров выжидающе молчал. Поджав губы, переводчица вновь вернулась к чтению, на сей раз без спешки, задерживаясь на каждом корякском слове.
— Некоторые слова похожи на китайские, но сильно искажены. И в целом получается бессмыслица, — сказала она, затем, сдвинув брови, сердито спросила: — Это розыгрыш? Вы специально написали эту ерунду, чтобы отвлекать меня от работы.
— Нет. С чего вы решили? — Назаров отвечал прямодушно, без игр и притворства.
— Полковник один раз так сделал. Состряпал липовый документ, а потом сказал, что всего лишь хотел пошутить.
Переводчица потупила взгляд. Она неплохо знала Николая Ивановича, знала многие моменты из его прошлого, поэтому запоздало поняла, что он бы не устроил вульгарного розыгрыша. В конце концов, их обоих связывал Смоленск.
— Честно вам сказать, Мария Михайловна? — порывисто спросил Назаров.
Она смутилась, растерялась.
— Да, — прозвучал робкий ответ.
— Для нас было бы лучше, если бы я сейчас шутки шутил. Но письмо не шутка, оно подлинное, о чем-то рассказывает, и нам необходимо понять о чем. Слова могут быть изменены с помощью шифра, я полагаю.
Женщина в замешательстве присела на стул и вновь погрузилась в чтение.
— Пожалуй, вы правы, — признала она. — Я четко узнаю одно слово. Рыба «насачун» — это явно Суначан, китайское название реки Сунгача. То есть в письме нет шифровки в привычном для вас понимании, здесь использованы анаграммы.
— Вы можете их расколоть? — Капитан разволновался.
— Если все они топонимы, то мне понадобится карта.
— Одну секунду!
Назаров открыл один из ящиков стола и достал толстенную папку, которой звучно шлепнул по столу, развязал и принялся извлекать оттуда карты на китайском языке.
— Какая конкретно вам нужна?
— Простите, не знаю…
Его взволнованность передалась женщине. Она принялась нервно перебирать карту за картой, стараясь догадаться, какая из них сулила ответ на все вопросы.
— Предлагаю начать с долины Сунгачи! — подсказал Назаров.
Они вдвоем склонились над картой, на которой была изображена пограничная река. Не прошло и минуты, как Бояркина сделала новое открытие.
— Смотрите, смотрите же сюда, вот гора Сямоу, а в тексте мы видим упоминание рыбы «омуся». — Мария Михайловна по-детски обрадовалась. — Еще одна анаграмма.
— Советую сначала проверить на предмет анаграмм реки и горы вдоль линии границы, — моментально отреагировал Назаров.
Работа продвигалась неспешно, и тем не менее на отсутствие результатов пожаловаться было нельзя. Дальнейший поиск показал, что большинство «рыбных имен» являются зашифрованными китайскими названиями гор, выстроенных рядком вдоль маньчжурских берегов Сунгачи и Уссури. Едва Бояркина с Назаровым определили закономерность, как расшифровка анаграмм пошла значительно быстрее. Не без труда, но все же надежно узнавались Циньюнь, Дацзя, Дамухэ, Тьянгоу, Лунцзянь, Гушань, Шаотан. Последняя прекрасно знакома пограничникам, с ее вершины, как на грех, открывается превосходный вид на советскую территорию.
Вероятно, другие горы тоже используются японцами в качестве наблюдательных пунктов. Зачем Тигру таскать с собой их перечень?
— Я вам помогла, Николай Иванович?
— Словами не передать, — ответил он. — Огромное спасибо!
Бояркина не торопилась покидать кабинет.
— Я могу еще что-то сделать?
— Я сразу к вам обращусь, когда потребуется помощь.
— Простите, что усомнилась в вас. — Она опустила глаза. — Вы хороший друг.
— Ничего страшного. Забудем. Вы тоже хороший друг, Мария Михайловна.
Она зачем-то подала руку на прощание. Он неумело пожал тонкие женские пальцы, опасаясь сдавить их чересчур сильно.
Оставшись в кабинете один, Назаров с жадностью закурил, переживая неловкость, испытанную при прощании с Марией Бояркиной.
«Подумать только, мы успели стать друзьями, — завертелось у него в голове. — Она действительно хороший человек».
Но необходимо сосредоточиться на работе! Итак, список маньчжурских гор в приграничье. У Тигра отсутствовала возможность проверить каждую из них, такое не по силам одному человеку, едущему налегке. Нужно собирать отряд, оснащать его вещами и провизией. Пеший поход для таких целей не годится, расстояния слишком велики. «Дистанции огромного размера», так ведь у классика? То есть отряд должен быть конным, чтобы быстро выполнить осмотр вершин. Добавим, помимо прочего, и тот факт, что отряду нет необходимости пересекать границу, поскольку ни одна из гор ни одним склоном не заходит на советскую территорию. Впрочем, агент на них забираться не планировал, он, с благословения СМЕРШа и лично капитана Назарова («Тупица! Тупица!»), преспокойно прокатился на поезде под личиной Зайцева.
Прокатился на поезде… Интересно, насколько хорошо видны эти пограничные горы со стороны Дальневосточной железной дороги? Вот зачем ему понадобилось садиться в состав аж в Лесозаводске и оттуда ехать до самого Хабаровска. Агент оценивал качество наблюдательных пунктов, чтобы выбрать наилучший, наиболее трудный для контроля советскими погранвойсками.
Последний мазок, и картина завершена. Протяженный и рискованный маршрут Тигра был глубокой разведкой для выброски на советскую территорию группы вооруженных убийц, которым предстоит пересечь Уссури или даже Сунгачу, добраться до Хабаровска и совершить вооруженное нападение на М. А. Пуркаева. В одиночку Тигр не справился бы с ликвидацией генерал-полковника, провалил бы сложную миссию, так как для успешного покушения требовалось несколько стволов.
Наконец-то туман начал рассеиваться! Теперь планы японцев в общих чертах ясны. Осталось выяснить детали: когда и где?
В голове Назарова крутились слова полковника Шпагина, сказанные о Пуркаеве: «От жизни и смерти этого человека зависит, пересечет ли Квантунская армия границу или останется в Маньчжурии». Это если выражаться лаконично. А если говорить в красках, то от жизни и смерти командующего фронтом зависело будущее Родины, которая не выдержит удара с двух сторон и погибнет в случае нападения японцев в жарком августе сорок третьего.