Валера ждал ее этим вечером. Он стоял в глубине двора, за углом дома, притаившись, как вор в темноте, курил сигарету за сигаретой и ждал.

Он пришел пораньше, чтобы не пропустить Римму. И смотрел внимательно — ходила она быстро. Он всегда посмеивался: скороход. Не ходила — бегала. Как девочка. Только ножки впереди на каблучках — тук-тук-тук, — словно пули из автомата.

И Валера смотрел: как бы не проскочила.

Было холодно. Ветер вертелся между домами, как фарш в мясорубке, выдавливал из укрытия, в мелкий лед превращал спину и щеки. Валера терпел. Он вообще был терпеливый. Тем и жил.

Вчерашнее смутно отпечаталось в его памяти. Словно кто-то дул на воду, оставляя на ней короткие, быстро исчезающие впадины, — и все. Он бы и забыл, не так много произошедшее значило в его жизни. Ну, рабочий момент, каких много было. Кто-то всегда на кого-то за эту работу обижен, зол. Кто-то всегда считает, что он делает больше другого — обычное дело. Маета.

Но утром…

Утром Валера задумался.

Задумывался он часто. Вообще, он всегда пребывал в тяжело задумчивом состоянии.

Неважно, о чем он думал. О том, какие продукты купить в магазине или что из них приготовить. О том, что мир готовится к ядерной войне, и война, похоже, будет. О том, надо ли сегодня выпить и сколько. О болезни матери и просто о матери. О родне: все грызутся за дом деда, никак не поделят. О своей службе в армии — ее Валера вспоминал часто и подробно, день за днем. О том, что видел только что по телевизору, и о том, что видел по телевизору вчера. О том, о сем. О пятом, о десятом. Неважно. Важно было то состояние, в котором он пребывал: немного как бы отрешенное, высокомерное от серьезности размышлений и очень уязвимое. А пребывал он в этом состоянии всегда, таково было свойство его натуры. Серьезный был человек. Все так о нем думали, и он так думал. Правда, многие попутно считали его пьяницей и неудачником, но он и сам так считал, и нисколько по этому поводу своей гордости и высокомерия к дуракам не терял. Дураки они и есть дураки, что с них взять?

Сегодня утром ему захотелось выпить. Вчера, после работы, на последние деньги купил бутылку водки и выпил ее дома. Один, перед телевизором, в три стакана, быстро и привычно. Закусил тем, что оставалось в холодильнике: какими-то обрезками колбасы и зельца, яйцо еще сырое взял, соли, ничего не готовил, нажевался хлеба с луком, накурился и уснул. Ни о чем таком не думал, смотрел телевизор, сразу и сильно захмелев, хотел кому-то позвонить и не позвонил. Уснул.

Утром вспомнил, кому хотел позвонить.

Римме, конечно.

Порадовался, что не позвонил. Сначала. Потом подумал, что дурак, что не позвонил. Римма порычала бы по своей привычке, потом бы смягчилась — и все. Можно было жить дальше.

А сейчас жить дальше было трудно. Хотелось похмелиться, но денег едва на сигареты хватало. А где взять на вино — вопрос. Об этом Валера с утра и задумался в первую очередь.

И следом, естественно, стал думать о Римме.

Римма — легкий путь. Набери — и все будет. Немного потерпеть, помолчать, что ему совсем не трудно, и будет празднично, даже весело. И с утра опохмелится, и перед работой выпьет без проблем.

Набери.

Валера взял в руки телефон, высветил быстрый набор номеров. Навел светлую полоску на номер Бельской Риммы (перед ней стоял Бельский Анатолий, муж). Поставил палец на кнопку вызова.

И вспомнил все вчерашнее.

Вспомнил не по отдельности, как оно происходило, а целиком, все стразу, что он тогда чувствовал: словно ком какой-то возник у него в груди, разросся стремительно и заполнил его от шеи до пят — удушливо.

В голове набухло горячим, отдалось в переносье, в языке, щеках. Валера отнял палец от кнопки и задумался.

Тяжело задумался.

Вообще, о чувствах он думать не любил. Считал себя сильным человеком. Практически без слабостей. Выпить любил и не мог без этого, но это вроде как без еды не мочь. Не обойтись, то есть. Надо, и все. И не о чем тут думать. Он иногда бросал на пробу. Месяц не пил, а было — три. Легко. Понимал, что может обойтись. Но жить становилось скучно. Поэтому пил. Других слабостей не было. Он вообще считал всех слабее себя, слабаками. Рано начал взрослую жизнь поэтому. Еще подростком начал ходить на драки со взрослыми ребятами. Тогда же и пить с ними стал по-взрослому. Быстро приучился никогда не жаловаться. Некому было, бесполезно. И так он жил всегда.

Равных себе встречал мало. Начни с кем говорить — ноет. Все ноют. Он — никогда.

И не только в разговоре. Он и в мыслях слабости не допускал. Как ни трудно, терпел спокойно. Возможно, в силу отпущенной природой физической мощи и рано его одолевшей черствости. Возможно. Рос без отца, мать едва тащила, старший брат колотил безжалостно. Не давал покоя ни днем ни ночью — Валера просто не успевал научиться себя жалеть. Потом привык. Да так уже и жил.

Поэтому и думать о чувствах он не умел. Чувства — это слабость, это никому не нужно. Это как стихи читать, зачем? Иногда мелькнет что-то странное, но Валера его отгонял, как муху, — прочь.

Впервые он страшно задумался после смерти брата Андрея. Два года назад тот повесился в гараже. Жена довела. Или жизнь, как посмотреть. Мать говорила — жена. Кляла ее. Ненавидела. Но Валера, думая об этом все больше, понимал: все-таки, жизнь. Не нравится жена — уйди от нее и живи дальше. А вот если жизнь не нравится — тут уже сложно.

Хотя… Может, и из-за жены. Может.

С виду, для прочих, Валера ни о чем таком не думал. Не задумывался. Похоронили, помянули — пил он тогда долго, все не мог остановиться, стали жить дальше. Мать, правда, обезножела, почти совсем ходить перестала. Но Валера — будто ничего не было. С виду. А внутри думал. Думал про чувства, много, часто, непривычно для себя.

Вчера он как раз думал о брате. Так вдруг с утра ему стало жалко Андрея — завыть хотелось. В детстве его не любил, боялся. Потом сблизились. А после того как отслужил в армии, лучшими друзьями стали. У них общих тем было — все! Не перебрать. Андрей любил про жизнь говорить. Валеру жаловаться отучил, не дав привыкнуть. А сам не мог без этого, без того, чтобы на жизнь не пожаловаться. Как все.

На жене своей Ольге он женился по большой любви, дрался из-за нее даже. Жили неплохо, не хуже других. Двое детей, квартира, машина — наскребли на добитую иномарку. Но машина была, и куда-то ездили на ней, жили. Жена пилила, да. За пьянку, за друзей, за нищету, за то, что к матери часто ходит, не вылезает от нее. Валера знал, что пилила. Запиливала даже. И матери Андрей жаловался. Но про смерть никогда не говорил. А потом нашли в гараже. Машину загнал к дальней стене, чтобы не мешала, а сам — прямо за дверью. Чуть-чуть до земли не достал, пару сантиметров, был такой же длинный, как Валера.

Не достал.

«Из-за чего? — недоумевал Валера. Вот так взял — и в петлю. Из-за чего… Ну, ушел бы в запой. Уехал на заработки. Развелся. Но это зачем? Жену любил, это правда. А она его доводила. Не мог ее бросить, он часто про это говорил. И с собой покончил ей назло? Чтобы поняла, что он и с ней не может, и без нее тоже? И до конца жизни переживала, наказана его смертью была, а он отомщен? Но какая ему разница там? И как же надо было ее любить и ненавидеть, — чтобы решиться на такое?»

Путалось в голове. Об этом, о чувствах, Валера думать не привык. Но поневоле думал, смерть брата как-то чересчур потрясла его. И жалко было, ломило в сердце. Хотя раньше Валера не знал, в какой оно стороне.

И совсем страшное: слезы наворачивались, особенно если состояние была подходящее.

Вчера у него как раз было такое состояние. Накануне помогал грузить мебель соседу, таскали на пятый этаж в руках. Спину потянул, она у него еще с армии сорвана. Но он про спину никогда не говорил: никто и не знал, кроме матери. Даже Римме не говорил, не ее дело, не женское. Но болела иногда сильно, как в этот раз, после мебели. Сосед, конечно, угостил, Валера обижен не был. Потом сам уже добавил — и зря, потому что утром все в глазах плыло, жгло под ложечкой, и спина болела, еле поспевал за бодро топочущей Риммой.

На работе попил чаю через силу — под ложечкой стало печь сильнее. Давно пекло, что-то там образовывалось такое, не очень хорошее, Валера не вникал. Не обращал внимания, как всегда. Поболит и перестанет, само пройдет. До сих проходило, и сейчас пройдет. Главное, не жаловаться и терпеть.

Он и терпел. Хотя плохо было очень. Выпил все-таки вчера много, даже для него. У соседа не меньше литра и дома еще чекушку. Пива потом наверх. Откуда взялось это пиво? С водкой купил, машинально. Себе на утро, поправиться. Какое там утро? Все за раз ушло. Ну, вот и плохо. Накурился, конечно. За вечер пачку вышиб, за день — две, даже в третью залез. Не ел почти ничего. Сосед угощал, но жена его смотрела — не елось при ней. Когда так смотрят, какая еда. А дома потом уже и не вспоминал про еду. Вот и зажгло желудок. Пекло раскаленной, злой точкой под ложечкой, водой только и заливал, холодной, из-под крана, как пожар тушил.

И плохо было — труба.

И про брата думал. В этот день особенно как-то тяжело думал. Понял вдруг, что не хватает ему Андрея. Они ведь так сдружились в последнее время. Все время вместе. Все праздники, события какие, семейные, домашние, в гараже у Андрея, или дома у Валеры, где он жил вместе с матерью в их старой двушке-брежневке, или просто на природе, когда на рыбалку выбирались… Все время вместе! Друзей у Валеры хватало — собутыльников. Полгорода, только свистни. А настоящий один был — брат. И вот не стало. С кем и можно было поговорить серьезно, послушать, не испытывая обычного пренебрежения, помолчать даже в удовольствие — не стало. Похоронили, зарыли в землю в тесном по плечам деревянном ящике — и не стало. Единственного, кого Валера любил и ценил. Живого, теплого, рука была всегда горячая, сильная, смеялся громко, голову закидывая, Валеру, угрюмого от природы, мог развеселить за минуту, закусывал красиво, выпивал, фрезеровщик был первоклассный, все мог сделать, жил и других радовал, все к нему тянулись — и не стало. За что так? Почему?

И ведь уже не вернешь, никогда не вернешь.

В голове мутилось от вчерашнего, жгло под ложечкой, про брата думалось с подступающей слезой, так было худо, даже выпить не хотелось. Хуже и представить нельзя. А хотелось взять и умереть вслед за Андреем, чтоб ему там не одиноко было. Все равно ведь подыхать, жить вечно не будешь, только намучаешься больше!

А тут Римма со своей солью. Не давала покоя. Если что в голову западет, не отстанет. У него спина болит, какая там соль? И, кроме спины, так плохо, еле сидит. Все хотелось сползти на пол, стечь на него, и там остаться, на холодном цементе, свернувшись и не шевелясь, — может, хоть немного полегчает?

И где ему ломом махать? Ну?

Да она разве спрашивает? Привыкла командовать, командирша, все ей по щучьему веленью подавай. Чаю, правда, сделала, воды потом принесла, спрашивала, что еще? Валера только мычать мог, так ему было плохо. Римму прогнал бы, и чаю не надо, но куда ее прогонишь? Да и легче от ее болтовни, хоть немного отвлекает.

Но про соль — достала. Хоть бы раз поняла, что не может он! Что плохо человеку! Ему бы лечь и лежать, в животе пекло, спина ныла, глаза как-то минутами совсем затемнялись, словно в них свет выключали… А она — соль, соль, соль. Что тут, народу мало, что ли? Набьют как-нибудь, справятся. Не великое искусство. Нет, прицепилась к нему, раз десять с утра сказала.

Валера хотел сказать, что не может он. Не может!

Но ей как скажешь? Начнет кричать, возмущаться, требовать, будто должен ей. А что он, если подумать, ей должен? Она, между прочим, на десять лет его старше. Друзья смеются, говорят, связался со старухой. Мать шипит, что свела его, что до сих пор не женился из-за нее… Может, и права мать. И если хорошо подумать, то неизвестно еще, кто кому должен. А она будет возмущаться. Да как еще возмущаться!

А сама вон с Михалычем заигрывает, и его не стесняется. Тот, правда, всех привык лапать, но при нем могла бы потерпеть. Хоть бы раз дала отпор, чтобы больше — ни-ни. Какое там! Трется, и на него еще косится: видит ли. Ревность, что ли, вызывает? И не стыдно? А у самой муж дома, между прочим, могла бы вести себя поскромнее. Валеру всякий раз передергивало, когда она с Михалычем обжималась. Понимал, конечно, зачем. Тоже хитрость. Женская. Вербует себе рабсилу на всякий случай. Запасливая. Но не таким же способом! После будет обниматься с ним, ночью, как будто ничего не было, а днем какого черта ты с Михалычем тут творишь на глазах у всех? Как совести хватает?

Валера вида не подавал. Никогда. Вот еще! Будет он себя ронять. Хочет — пусть трется. Не его дело. Она не жена ему, никто. Но внутри было противно. Он и не хотел бы, чтобы было, а оно было. Римма за эти годы сумела стать близкой ему. Родной. Почти как Андрей. Она, вообще, хорошая была. Надежная. Настоящий друг. Не бросит. Поможет. Выручит. Иные мужики, которые себя мужиками считали, были тьфу против нее. Она их всех стоила. И Валера любил ее. Любил встречать у вокзала, и вообще. Любил слышать ее голос, низкий, хрипловатый, чуть бубнящий, от которого у него иногда по груди, по спине бежали быстрые, легкие волны. Любил рассказы про ее семью и знакомых, нескончаемые, как сказки. Любил разглядывать ее украдкой, как разглядывал в школе учительницу химии, задерживая взгляд на груди и губах. Любил, когда она приходила к нему ночью и сразу прижималась вся, целиком, как будто до этого не виделись сто лет. Любил запах ее волос, пряный, будто перченый, и точные движения ее горячего, сильного тела…

Он не смог бы уже без нее. И знал это. И то, что ее трогал за разные места Михалыч, и она почти не сопротивлялась, ранило его всякий раз. Но он, конечно, ничего ей не говорил. Не умел жаловаться, а это прозвучало бы как жалоба. Кто она ему? Ну, и все. И нечего говорить. Хотя… Ну, могла бы она не тискаться с Михалычем. Могла.

А потом она уже терлась о него, ластилась. Лишь бы на соль пошел. И Валера, как ни плохо ему было, пошел бы! Хотя и знал, что это всего лишь женская повадка, но пошел бы. Уговорил бы себя, заставил. Она все-таки его женщина. И многое делала для него, да.

Но вдруг она отдала команду, как выстрелила. Чтобы был, мол, и все! И никаких. И ушла.

И Валера опомнился. Как другими глазами на нее посмотрел. Увидел хитрость ее и жестокость. Увидел, что нужен ей лишь как кусок мяса. И плевать ей, что ему плохо, что спина болит, что шатает и что брата он потерял. На брата ей вообще плевать! Она и раньше его недолюбливала. Считала, что спаивает его, и говорила так вслух! И даже, показалось Валере, рада была, что Андрея больше нет. То есть, не рада была его смерти, а что больше нет. А разве это не одно и то же? Всем вам Андрей не угодил. А потому, что человеком был. Не позволял на себе ездить, жил, как хотел, и ушел, когда надоело ему. Все надоело.

И Валера словно окаменел. Что-то застыло внутри, и больше уже не отпускало. Андрей на себе не давал ездить, и я не дам, думал он. А если тебе на Андрея наплевать, то и мне на твою соль наплевать. И на тебя, и на вас всех. Командуй вон Костиком да Михалычем, с которым гуляешь прилюдно. А ко мне не лезь. Хватит.

И все. И с тем Валера просидел до вечера. Они там кололи соль, бегали к нему по очереди — он не поддался. Ни на грамм.

Передернуло только, когда Римма влетела, как сержант в учебке, руки в бока, лицо перекошенное — и давай орать. Как будто мальчик он ей! Другой раз он рявкнул бы в ответ — стены бы дрогнули. А тут не хотелось. Что-то как будто изменилось в нем. Он только посмотрел на нее, как на дурочку какую, — чего орет? И кто, вообще, она такая, чтобы на него орать? У него брат погиб, а она — про какую-то соль. Только про свое и знает всегда. А что у другого на душе, ей безразлично.

Ну, и ему тогда безразлично. Делайте там, что хотите. В конце концов, его дело — котел смотреть. Соль в его обязанности не входит. Это — обязанность лаборанток, вот пусть и разбирается. Сама, без него. Если ей на него плевать. А ей плевать, иначе так не орала бы. Поняла бы, что плохо человеку. Поговорила бы. Может, он сказал бы про спину. Про боль под ложечкой. Про то, что сидит и чуть не плачет, вспоминая брата. А она — орать.

«Мне надо! — говорит. — Мне!»

А ему надо? Ты об этом спросила? Нет. Потому что только себя и знаешь. Одну. Всегда.

А раз так — иди отсюда и не надоедай больше. Дай посидеть в тишине, помолчать о брате, подумать.

И вообще, отстаньте все.

И так Валера тот день и завершил. Замкнулся, как все двери закрыл, ничего не слушал — онемел. Что-то потом рассказывал Михалыч про Римму, как она психовала, неинтересно. Накололи соли, и ладно. Молодцы. Справились без него. И нечего было шум подымать.

Пришла смена, шутили, ржали, Валера не реагировал. За день ему нисколько не полегчало — разломило окончательно. Он едва сидел на стуле, только привычка и держала. Слышал, как ушла Римма. Убежала демонстративно одна. Давала ему понять, что обижена, что наказан, что нет ему теперь прощения.

А ему плевать. Пусть нет прощения. Все равно. Если она только о себе и думает, то и он будет думать о себе. Только. Давно пора. А то она уж слишком его в оборот взяла. Мужа ей мало, так она за него взялась. Нашла себе батрака вечного.

А вот не дождешься! Не на того напала.

Валера одолжил у пожилого оператора Сергеича десятку для поддержки бюджета и пошел домой. Шел через деревню один — редкий случай. Давно со смены один не ходил. Обычно впереди бежала Римма, а он шагал следом. Один его шаг на два ее. А сейчас шел в одиночестве. Мимо домов и заборов. Мимо черных, как нежить, деревьев и голых шевелящихся кустов. Снег пронзительно скрипел под ногами. Было холодно, скользко, резал глаза дальний свет прожекторов, ветер налетал со всех сторон, бил в бока, в голову, тупо, настойчиво, как в пьяной драке. Валера думал только о том, чтобы добраться до магазина, а потом — до дома. И больше ни о чем думать не хотелось. Устал.

А сегодня с утра ему было плохо. И он хотел позвонить Римме, и все вспомнил, и не позвонил.

Но надо было как-то жить. И он пошел к матери.

Мать лежала на кровати в спальне, смотрела телевизор. Всегда теперь лежала, вставая только по нужде. И Валера как мог не позволял себе думать о том, что будет, когда она не сможет вставать. Если еще и об этом думать, тогда и он не выдержит.

При виде его мать выставила вперед пульт, сделала звук тише, приготовилась.

— Опять ты? — спросила она вместо приветствия.

Валера мутно взглянул на нее, на толстую эту старуху, которую он когда-то любил и которая была его матерью. О ней надо было заботиться, и он заботился, как мог и умел.

— Надо продуктов купить, — сказал он.

— Знаю я, каких тебе продуктов… — заворчала мать.

Валера молчал. Говорить не хотелось. Все уже давно сказано. Ждал. Мать, вообще, была неплохой. Жалела его, он знал. И от жалости делала то, что делают все матери: говорила, что он сделал не так, и говорила всегда, и смолкнуть не заставила бы ее никакая сила — она же мать! И Валера знал это, и давно смирился, и ждал молча. Пенсию свою она ему не отдавала, хранила где-то в тайниках и скупо выделяла ровно то, без чего Валера и она уж никак не могли обойтись.

Сейчас она видела, в чем больше всего нуждается Валера. Знала прекрасно. И не хотела, чтобы он страдал. Но не могла промолчать. И заговорила, пользуясь заодно уж возможностью поговорить хоть с кем-нибудь. Валера был молчун, Андрея, который всегда ее развлекал, не стало, соседка снизу заходила редко, телефон молчал — мало кто сюда звонил. И мать была рада хоть такой возможности поговорить.

— Чего это ты зачастил? — спросила она.

Голос был гулкий, она страдала глухотой и в разговоре почти кричала.

— Кто зачастил? — спросил Валера. — Ничего не зачастил.

Он стоял у порога и не садился: так быстрее кончится. И на мать не смотрел, чего он там не видел? Смотрел за окно, где было тускло и серо, и ждал, чтобы она быстрее замолчала.

— А позавчера кто напился? — спросила мать.

Она не торопилась, знала свое право. И смотрела на него, на длинное это, просторное в плечах, тело, застывшее на пороге в позе виноватого подростка. И не могла насмотреться — мой.

— Мебель носили, — ответил Валера. — Ты ж знаешь!

— А вчера чего?

— Кто вчера? — ощерился Валера.

Мать покачала головой.

— Сопьешься ведь, — сказала она.

Валера молчал, глядя в окно. Там что-то поменялось со вчерашнего дня. Солнца, морозного, слюдяного, не было. Стены дома напротив будто намокли, стекла были словно из железа, и клочьями шерсти носились в воздухе галки.

— Жениться тебе надо, Валера, — сказала мать.

Валера вздохнул. Он всегда на это вздыхал и знал, что на мать это действует успокоительно. Не возражает, стало быть, не все потеряно. Еще можно исправить.

— Нашел бы хорошую женщину, — оживляясь, говорила мать. — Есть же хорошие. Нет, связался с этой…

Мать делала паузу, не желая прямо оскорблять Римму, но и давая понять, что она о ней думает.

Валера знал. Давно знал. И знал, что мать вмешалась бы жестче, действенней, не бойся она привлечь сюда Толика и навредить всем, и в первую очередь ему, Валере. И он молчал, ничего не говорил. Пусть скажет, ее право. Лишь бы денег дала, отпустила.

— Ты же молодой еще, — продолжала мать. — Видный. Вон, парень какой…

— Мне сорок уже, — раздраженно напомнил Валера.

— И что, что сорок! — гулко возразила мать. — Ты в деда пошел, тебе только жить начинать. Дети пошли бы, пить меньше стал. Эту бы свою бросил…

Мать еще говорила, Валера не слушал. Ориентировался на интонацию, на паузы, на перепады голоса. Когда мать затихла, глянул на нее, напомнил:

— Продуктов надо купить.

Мать смотрела долго, укоризненно. Но говорить уже не могла — устала. Она в последнее время стала уставать быстрее, и Валере хоть тут было облегчение.

— Валера… — простонала он. — Сопьешься!

— Отстань, — угрюмо отозвался Валера.

— Ну как ты с матерью? — закрутила снова головой на подушке. — Андрей так со мной не разговаривал!

Она любила больше Андрея, веселого, разговорчивого. Валера был тяжел, звероват, мог молчать сутками. Матери было непросто с ним, особенно теперь, когда не могла выходить из дома и целиком зависела от него. Радовалась, когда заходила почтальонша, приносила пенсию. Или медсестра, сделать укол. Валера так и не освоил этой несложной науки, брезговал. Подолгу не отпускала их, угощала, чем могла, лишь бы живой человек в доме побыл, понимающий.

Валера вроде и понимал, и заботился. Но теплоты от него было мало, так чувствовала мать. И жил он неправильно, губил себя, злобствовал. Чтобы оправдать его, винила пьянку, женщину эту, Римму, друзей, что сводят, работу ночную, бессонную, нервную. И все, о чем думала, высказывала ему неустанно.

Знала, как тяжелы ему ее слова. И ничего не могла с собой поделать. Потому что мать. Потому что должна о нем заботиться хоть так.

И Валера понимал ее. И злости не чувствовал. Разве что, как сейчас, раздражение и нетерпение, когда уже кончит? Когда отпустит насовсем?

Он прямо посмотрел в широкое, оплывшее лицо, уже давно не похожее на лицо той женщины, которую он знал в детстве. Но говорить ничего не стал, зачем? Только время тянуть, себе во вред.

А к Андрею он мать не ревновал. Он и сам на ее месте любил бы больше его, гораздо больше.

Мать сдалась. Она сунула руку под одеяло, в карман халата, долго шуршала там, потом вытащила сложенные в трубочку деньги.

— На.

Валера подошел, осторожно взял деньги из пухлой, слабой руки. И держал на виду, не прятал, пытаясь понять, сколько там, в трубочке?

— Колбасы купи полукопченой, — сказала мать. — Только недорогой! И рыбы какой-нибудь.

— Какой? — спросил Валера.

— Минтая, — сказала мать. — Или хека.

— Чтоб возни меньше, — подсказал Валера.

Мать посмотрела виновато: все готовил Валера.

— Не хочешь рыбы — купи тогда колбасок этих, свиных… Маленьких. Которые ты любишь.

— Шпикачиков, — подсказал Валера.

— Их, — кивнула мать. — С ними никакой тебе возни. И с собой брать хорошо, удобно.

— Куплю рыбы, — сказал Валера. — Хека. Пожарю.

Мать улыбнулась, благодарно и виновато, она любила жареную рыбу. Глаза блеснули лаской угасающей.

— Там и на вино хватит. На маленькую…

У Валеры повело в груди, он отвернулся и вышел.

Услышал в коридоре, как мать сделала телевизор громче, выдохнул и ушел на кухню считать деньги.

Сходив в магазин, поправился дома, перекусил и принялся за хозяйство. Поставил вариться борщ, большую кастрюлю, на два дня им с матерью. Разделал рыбу хек. Хек был вкуснее минтая, хоть и дороже. Но, покупая вино и добрея от ожидаемой радости, Валера решил заодно уж порадовать и мать, потому купил хека, решив, что на днях у него получка и до нее он как-нибудь дотянет.

После вина, завтрака — гречневая каша, колбаса — стало спокойнее. Отпустило спину, из живота исчезла острая боль, думать стало проще, обыкновеннее. Он заправил борщ припущенными на сковородке свеклой, капустой, луком, — густо, хоть ложку ставь. Начал жарить рыбу. Курил попутно в форточку — она была вровень с его лицом, — и выпускал в нее дым сильной прямой струей, и любовался этой струей, тающей, как след катера на реке.

Накормил рыбой мать, она была довольна. Благодарила, смотрела виновато. Хотела еще поговорить, но Валера, забирая тарелки, ушел и больше не вернулся. Уселся в кресло в зале, где жил, включил телевизор.

Кресло было огромное, старое, обжитое, как и все в квартире. Ремонт делали давно, лет пятнадцать назад. Тогда Валера с Андреем все сами поклеили, покрасили, подбелили, где надо. Мать помогала — в три дня управились. Вот и весь ремонт. А мебель вообще лет тридцать не меняли. Чего ее менять, служит и служит, и еще столько же прослужит. Только деньги тратить. Кое-что новое Валера, правда, купил. Телевизор — себе, старый смотрела мать. Плиту на кухне поменял: заставили, опасная, мол. Да еще недавно разорился на стиральную машину. Вся стирка после болезни матери была на нем, а машины эти новые — чудо! Только забрасывай и доставай. Купил, влез в кредит. Но больше, ни на что серьезное не тратился. Хоть бы так на прожитье хватало, его-то личные запросы учитывая! На личное уходило почти все, здесь он себе никогда не отказывал, зачем?

Из одежды еще кое-что регулярно прикупал, да. За этим следил сам, и Римма распускаться не давала. Любила, когда он в приличном виде. Поэтому куртка, джинсы, рубашка, туфли — все было хорошее, новое, чистое. Женщины на улице смотрели одобрительно — первый и главный признак того, что ты в порядке. За модой не гнался, но себя помнил. А остальное в доме неважно. Сойдет и так. Ему удобно, а чужие не интересуют.

Поэтому Валера, погрузившись в кресло, никакими посторонними заботами себя не обременял. Сел, включил телевизор и про все забыл. До смены — никуда. Телевизор Валера мог смотреть сутки, двое, неделю — это ему никогда не надоедало. С телевизором он жил, и это был его главный развлекатель, не считая Риммы, конечно.

А Андрея уже не было.

Мобильный лежал рядом, но на него Валера даже не смотрел. Знал, что Римма все равно не позвонит. У нее характер.

Ну, характер так характер. У него тоже характер. Посмотрим, чей сильнее.

На работу Валера вышел на десять минут раньше обычного. Поужинал картошкой с жареными шпикачиками, до утра хватит. Он много не ел: два раза в день такими порциями, чтобы в суповой тарелке была горка. И если мать мог побаловать вкусненьким, к своему рациону относился равнодушно. Было бы побольше и посытнее, а как — неважно. Мог и совсем не есть, если выпивка и закуски — ноль. Тогда сигареты — и достаточно. По-пацански, так сказать.

Раньше вышел, потому что решил подождать Римму. Но не у моста, где они всегда встречались, а где-нибудь в сторонке. Понаблюдать, что она будет делать. Если подойдет и остановится, и станет ясно, что ждет его, он выйдет. Если нет — и выходить нечего.

Попахивало это явным мальчишеством, но Валера в тонкости не вдавался. Романтический его опыт был столь ничтожен, что и опытом-то считаться не мог. За драками и пьянками он пропустил юность, а те беспамятные, в хмельном чаду, встречи, что случались у него после армии, ровно никакого опыта не давали. Разве что открыли техническую сторону процесса, да и то по самому минимуму. Это уже Римма внесла в его жизнь все то, чего он не знал, и обогатила сказочно. А до нее будто и женщин в мире не было.

И Валера ждал. Ее, единственную женщину, которую он знал по-настоящему и любил.

Ждать было неуютно. За угол, где он притаился, влетал ветер, крутился волчком, гнал на улицу, на свет. Валера терпел, куря сигарету за сигаретой, и смотрел в проем между домами, где перед ним открывался вид на мост и подход к нему, вдоль автобусной остановки и магазина.

Римму увидел сразу. Ее трудно было не увидеть. Маленькая фигурка в длиннополой шубе, в круглой меховой шапке, на высоких каблуках, бежит.

Ходить она не умела, всегда бежала. Это злило Валеру, раздражало и умиляло втайне. Ни на кого не похожа. Все какие-то неповоротливые, ленивые, все плывут, как лодки, смотрят сонными глазами, проплывают мимо. Одна Римма — бегом, голова кверху, вся — вверх, и каблуки только: тук-тук-тук. Птица, не женщина.

И сейчас она бежала. Пересчитала каблуками ребра «зебры», махнула полами шубы вдоль остановки, побежала к мосту. И на ходу посмотрела в его сторону.

Валера замер. Отвел назад, далеко за спину, в темноту, огонек сигареты. Машинально, не нарочно. Не хотел, чтобы увидела.

Лохматая черная собака, выскочив из глубин двора, остановилась возле него, посмотрела снизу вопросительно, словно спрашивая, не нужна ли компания.

Валера топнул на нее ногой. Собака разочарованно отбежала, свернула за угол, исчезла из вида.

Валера смотрел на Римму. Та как будто запнулась на мгновенье, увидев собаку. Снизила скорость, и, показалось Валере, начала останавливаться.

У него дрогнуло сердце. Будет ждать?

Он уже хотел выйти — стоило ей только остановиться. В самом деле, чего прятаться, как маленькому? Римма умная, она все поняла и простила.

Римма подошла к мосту и, не останавливаясь, начала подниматься наверх. Чуть медленнее, чем ходила по улице, по ступенькам она всегда шла осторожно. Но все-таки шла. Ступенька за ступенькой уходила прочь.

Валера смотрел ей в спину.

Уходит. Не стала его ждать. Не собиралась даже. Зря он прятался за углом. Мерз, надеялся. Дурак. Плевать она на него хотела. Задавака.

Валера все смотрел на Римму, подымая глаза и сам незаметно для себя приподымаясь, растягиваясь в плечах и шее до тех пор, пока ее круглая шапка, озаряемая светом вокзальных фонарей, не исчезла из виду.

Все, ушла. Не остановилась, не оглянулась. Ничего такого. Ушла, и все. Как будто его нет на земле. Помчалась на работу одна.

А он остался.

Валера трудно отзывался на чувства. Затвердевшая его душа была неподатлива, как земля, по которой он ходил и которой не замечал. Смерть брата впервые заставила его подумать о том, о чем он никогда не думал — о своих чувствах. Но заставила по-настоящему, не отогнать.

А теперь еще Римма.

Валера и раньше ссорился с ней. И не один раз. Она была вспыльчива, он — груб, ссоры вспыхивали мгновенно и по разным поводам. Но как-то эти ссоры не задевали главного — их близости. Душевной, в первую очередь. Ну, и остального, конечно.

Теперь же это главное было задето. И задето сильно. Почему — Валера так глубоко думать не привык. Не было навыка, необходимости. Но что-то такое возникало теперь, настоятельно, нежданно, и надо было как-то с этим разбираться. Не хотелось, а надо было.

Валера не стал себя мучить. Новизны он не признавал, куда проще было следовать привычным путем. Выпив утром бутылку вина — поправившись, — он решил, что больше сегодня пить не будет. Что вечером помирится с Риммой и она, как обычно, ночью придет к нему. А чтобы она не злилась и точно пришла, он решил не пить.

Он мог, когда хотел, ему это было не трудно. Это мать волновалась, и знакомые все считали его безнадежным. Про себя же Валера знал, что он всегда может остановиться. И сегодня без труда остановился: хотел, чтобы Римма была с ним. Наверняка.

Но теперь зачем? Раз она пробежала мимо и не стала его ждать, все понятно. Никто к нему вечером не придет, а на душе делалось все хуже и хуже, совсем гадко, и, докурив, Валера вышел из-за угла и сразу, наперерез улицы, направился к магазину. От материнских денег кое-что осталось, еще и были какие-то свои копейки, так что на большую бутылку как раз хватило. Оставлял на завтра, но раз так вышло, какое теперь завтра? Его ведь может и не быть, этого завтра.

Выпил из горлышка всю бутылку за киоском, в тени забора, высосал почти залпом. Не задерживался: могли появиться патрульные, они эти места знали, кормились на них. Выбросил бутылку в снег и медленно двинулся к мосту. Не спешил, какой смысл? За кем спешить? Для чего? Котел смотреть? Смешно.

Хмель его не разобрал: вино не водка. Да и мороз держался, бодрил. Падал, правда, ощутимо падал, но все-таки морозило еще ладно. И ветер — ох, этот ветер! На мосту захотелось повернуться и пойти обратно. И один раз Валера даже остановился и почти повернул. Но пошел дальше, конечно. Потому что работа. Потому что это было единственное главное в его жизни, что не подвергалось сомнению и не отвергалось никогда. Ни в каком состоянии. Ни на минуту.

Работа.

В котельную Валера пришел вовремя. Сел на свое место — его уступили мгновенно, только глянув ему в лицо. Молчал. Думал про Римму. Неужели все?

Когда ушла смена Светки Трофимовой, веселая, шумная, в дежурке наступила тишина. Костик, уловив без труда настроение Валеры, молчал и бесшумно теребил смартфон. Римма не появлялась, и не появится, ясно.

Была только надежда на ночь, да на что-то смутное, жалобное, вроде детской обиды, которая рано или поздно пройдет. Но Валера этой смутности разобрать не мог, и молча смотрел в приборы, и курил, курил, курил…